Во избежание враньяЯ всех сужу по букве «Я»,Что смотрит, вызов затая,Чуть исподлобья:В ней откровенье всех творцовИ проговорка всех писцов,И лишь она, в конце концов,Твое подобье.
Вот ковыляет, чуть жива,На тонких ножках голова,Хрома на обе и крива,Как пес травимый,Но что за гордость, Боже мой,В ее неловкости самой,В ее отдельности прямой,Непоправимой!
По ней-то судя, по кривой,Что, как забытый часовой,Торчит над топью и травойОкрестной речи,Мы, если стену пробуритьИ чай покрепче заварить,Найдем о чем поговоритьПри личной встрече.
Новая графология-2
Если бы кто-то меня спросил,Как я чую присутствие высших сил —Дрожь в хребте, мурашки по шее,Слабость рук, подгибанье ног, —Я бы ответил: если страшнее,Чем можно придумать, то это Бог.
Сюжетом не предусмотренный поворот,Небесный тунгусский камень в твой огород,Лед и пламень, война и смута,Тамерлан и Наполеон,Приказ немедленно прыгать без парашютаС горящего самолета, – все это он.
А если среди зимы запахло весной,Если есть парашют, а к нему еще запасной,В огне просматривается дорога,Во тьме прорезывается просвет, —Это почерк дьявола, а не Бога,Это дьявол под маской БогаВнушает надежду там, где надежды нет.
Но если ты входишь во тьму, а она бела,Прыгнул, а у тебя отросли крыла, —То это Бог, или ангел, его посредник,С хурмой «Тамерлан» и тортом «Наполеон»:Последний шанс последнего из последних,Поскольку после последнего – сразу он.
Это то, чего не учел Иуда.Это то, чему не учил Дада.Чудо вступает там, где помимо чудаНе спасет никто, ничто, никогда.
А если ты в бездну шагнул и не воспарил,Вошел в огонь, и огонь тебя опалил,Ринулся в чащу, а там берлога,Шел на медведя, а их там шесть, —Это почерк дьявола, а не Бога,Это дьявол под маской БогаОтнимает надежду там, где надежда есть.
На развалинах замка в Швейцарии
Представил, что мы в этом замке живем,И вот я теряю рассудок,Прознав, что с тобою на ложе твоем —Твой паж, недоносок, ублюдок.Как тешились вы над моей сединой!Тебя заточил я в подвал ледяной,Где холод и плесень на стенахПрогонят мечту об изменах.
Я брал тебя замуж, спасая твой род.Родня целовала мне руки.Я снова был молод, кусая твой рот,Уча тебя нежной науке…Была ты холодной, покорной, немой…Я думал, неопытность только виной!Доверчивый старый вояка,Как ты обманулся, однако!
Твой паж не держал ни копья, ни меча.Мальчишку страшила расплата.Он рухнул мне в ноги, надсадно крича,Что чист он, а ты виновата.Молил о пощаде, дрожа и визжа:«Меня соблазнили!» Я выгнал пажа:Когда бы прикончил мерзавца,Всю жизнь бы пришлось угрызаться.
Но ужас-то в том, что и после всего —В подвале, в измене, в позоре —Ты свет моей жизни, мое божество,И в том мое главное горе!Какие обеды, спускаясь в подвал,Слуга ежедневно тебе подавал!Сперва ты постилась, а послеСлуге возвращала лишь кости!
Покончив с обедом, бралась за шитье.Любил я, как ты вышивала!Надеясь увидеть смиренье твое,Пришел я под двери подвала,Но, в пальцах прозрачных иголку держа,Ты шьешь и поешь, как ты любишь пажа —Как будто и в каменной ямеТы знаешь, что я за дверями!
– Итак, – говорю я, – сознали вы грех?Но ты отвечаешь: «Нимало!Сто пыток на выбор – страшнее из всехМне та, где я вас обнимала!»И я говорю, что за этот ответТы больше свиных не получишь котлет,И ты отвечаешь на это,Что сам я свиная котлета.
О, если б нормальный я был феодал,Подобный другим феодалам!Тогда бы, конечно, тебе я не далДо гроба расстаться с подвалом,И запер бы двери, и выбросил ключ —Ни призрак надежды, ни солнечный лучК тебе не дошли бы отсюда,И ты поняла бы, паскуда!
Запутавшись в собственных длинных тенях,Светило багровое село,И страшно мне знать, что на этих камняхДрожит твое хрупкое тело.Я знаю, подвалы мои глубоки,Я волосы рву и грызу кулаки,Я плачу, раздавленный роком,На ложе своем одиноком.
Мой ангел! Ужели я так виноват,Ужели так страшно виновен,Что плоть моя в шрамах, что кости болят,Что старческий рот мой бескровен?С тобой обретал я свое естество,Я стар, одинок, у меня никого,С тобою я сбрасывал годы…Но гулко молчат переходы.