Клонясь, увядая, по картам гадая,Беззвучно рыдая, безумно страдая,То губы кусая, то пальцы грызя, —Сходили на нет, растворялись бесплотно,Но знали безмолвно и бесповоротно,Что вместе нельзя и отдельно нельзя.
Так жили они до последнего мига,Несчастные дети несчастного мира,Который и рад бы счастливее стать —Да все не умеет: то бури, то драки,То придурь влюбленных… и все это время…
О Господи Боже, да толку-то что!
Третья баллада
Десять негритят
Пошли купаться в море…
Какая была компания, какая резвость и прыть!Понятно было заранее, что долго ей не прожить.Словно палкой по частоколу, выбивали наш гордый строй.Первый умер, пошедши в школу и, окончив школу, второй.Третий помер, когда впервые получил ногой по лицу,Отрабатывая строевые упражнения на плацу.Четвертый умер от страха, в душном его дыму,А пятый был парень-рубаха и умер с тоски по нему.
Шестой удавился, седьмой застрелился, с трудом раздобыв пистолет,Восьмой уцелел, потому что молился, и вынул счастливый билет,Пристроился у каравая, сумел избежать нищеты,Однако не избежал трамвая, в котором уехала ты,Сказав перед этим честно и грубо, что есть другой человек, —И сразу трое врезали дуба, поняв, что это навек.
Пятнадцатый умер от скуки, идя на работу зимой.Шестнадцатый умер от скуки, придя с работы домой.Двадцатый ходил шатаясь, поскольку он начал пить,И чудом не умер, пытаясь на горло себе наступить.Покуда с ногой на горле влачил он свои года,Пятеро перемерли от жалости и стыда,Тридцатый сломался при виде нахала, который грозил ножом.Теперь нас осталось довольно мало, и мы себя бережем.
Так что нынешний ходит по струнке, охраняет свой каравай,Шепчет, глотает слюнки, твердит себе «не зевай»,Бежит любых безобразий, не топит тоски в вине,Боится случайных связей, а не случайных – вдвойне,На одиноком ложе тоска ему давит грудь.Вот так он живет – и тоже подохнет когда-нибудь.
Но в этой жизни проклятой надеемся мы порой,Что некий пятидесятый, а может быть, сто второй,Которого глаза краем мы видели пару раз,Которого мы не знаем, который не знает нас, —Подвержен высшей опеке, и слышит ангельский смех,И потому навеки останется после всех.
Четвертая баллада
Андрею Давыдову
В Москве взрывают наземный транспорт – такси, троллейбусы, все подряд.В метро ОМОН проверяет паспорт у всех, кто черен и бородат,И это длится седьмые сутки. В глазах у мэра стоит тоска.При виде каждой забытой сумки водитель требует взрывника.О том, кто принял вину за взрывы, не знают точно, но много врут.Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут,Как гнев Господень. И потому-то Москву колотит такая дрожь.Уже давно бы взыграла смута, но против промысла не попрешь.
И чуть затлеет рассветный отблеск на синих окнах к шести утра,Юнец, нарочно ушедший в отпуск, встает с постели. Ему пора.Не обинуясь и не колеблясь, но свято веря в свою судьбу,Он резво прыгает в тот троллейбус, который движется на ТрубуИ дальше кружится по бульварам («Россия» — Пушкин – Арбат – пруды) —Зане юнец обладает даром спасать попутчиков от беды.Плевать, что вера его наивна. Неважно, как там его зовут.Он любит счастливо и взаимно, и потому его не взорвут.Его не тронет волна возмездий, хоть выбор жертвы необъясним.Он это знает и ездит, ездит, храня любого, кто рядом с ним.