Американец под Уэской,Накинув плащ, глядит во тьму.Он по причине слишком веской,Но непонятной и ему,Явился в славный край корриды,Где вольность испускает дух.Он хмурит брови от обиды,Не формулируемой вслух.Легко ли гордому буржуюВ бездарно начатом боюСдыхать за родину чужую,Раз не убили за свою?В горах засел республиканец,В лесу скрывается франкист —Один дурак, другой поганецИ крепко на руку нечист.Меж тем какая нам забота,Какой нам прок от этих драк?Но лучше раньше и за что-то,Чем в должный срок за просто так.
И вот Уэска, режет глаза от блеска,Короткая перебежка вдоль перелеска,Командир отряда упрям и глуп, как баран,Но он партизан, и ему простительно,Что я делаю тут, действительно,Лошадь пала, меня убили, но пассаран.
Всю жизнь, кривясь, как от ожога,Я вслушиваюсь в чей-то бред.Кругом полным-полно чужого,А своего в помине нет.Но сколько можно быть над схваткой,И упиваться сбором трав,И убеждать себя украдкой,Что всяк по-своему неправ?Не утешаться же наивным,Любимым тезисом глупцов,Что дурно все, за что мы гибнем,И надо жить, в конце концов?Какая жизнь, я вас умоляю?!Какие надежды на краю?Из двух неправд я выбираюНаименее не мою —Потому что мы все невольникиЧести, совести и тэ пэ —И, как ямб растворяется в дольнике,Растворяюсь в чужой толпе.
И вот атака, нас выгнали из барака,Густая сволочь шумит вокруг, как войско мрака,Какой-то гопник бьет меня по плечу,Ответственность сброшена, точней сказать, перевалена.Один кричит – за русский дух, другой – за Сталина,Третий, зубы сжав, молчит, и я молчу.
Одиннадцатая баллада
Серым мартом, промозглым апрелем,Миновав турникеты у врат,Я сошел бы московским ОрфеемВ кольцевой концентрический ад,
Где влачатся, с рожденья усталы,Позабывшие, в чем их вина,Персефоны, Сизифы, ТанталыИз Медведкова и Люблина, —
И в последнем вагоне состава,Что с гуденьем вползает в дыру,Поглядевши налево-направо,Я увижу тебя – и замру.
Прошептав машинально «Неужто?»И заранее зная ответ,Я протиснусь к тебе, потому чтоУ теней самолюбия нет.
Принимать горделивую позуНе пристало спустившимся в ад.Если честно, я даже не помню,Кто из нас перед кем виноват.
И когда твои хмурые бровиОт обиды сомкнутся в черту, —Как Тиресий от жертвенной крови,Речь и память я вновь обрету.
Даже страшно мне будет, какаяЗолотая, как блик на волне,Перекатываясь и сверкая,Жизнь лавиной вернется ко мне.
Я оглохну под этим напоромИ не сразу в сознанье приду,Устыдившись обличья, в которомБез тебя пресмыкался в аду,
И забьется душа моя птичья,И, выпрастываясь из тенет,Дорастет до былого величья —Вот тогда-то как раз и рванет.
Ведь когда мы при жизни встречались,То, бывало, на целый кварталБуря выла, деревья качались,Бельевой такелаж трепетал.
Шум дворов, разошедшийся Шуман,Дранг-унд-штурмом врывался в дома —То есть видя, каким он задуман,Мир сходил на секунду с ума.
Что там люди? Какой-нибудь атом,Увидавши себя в чертежеИ сравнивши его с результатом,Двадцать раз бы взорвался уже.
Мир тебе, неразумный чеченец,С заготовленной парою фразУлетающий в рай подбоченясь:Не присваивай. Все из-за нас.
…Так я брежу в дрожащем вагоне,Припадая к бутылке вина,Поздним вечером, на перегонеОт Кузнецкого до Ногина.
Эмиссар за спиною маячит,В чемоданчике прячет чуму…Только равный убьет меня, значит?Вот теперь я равняюсь чему.
Остается просить у Вселенной,Замирая оглохшей душой,Если смерти – то лучше мгновенной,Если раны – то пусть небольшой.
Двенадцатая баллада
Хорошо, говорю. Хорошо, говорю тогда. Беспощадность вашу могу понять я. Но допустим, что я отрекся от моего труда и нашел себе другое занятье. Воздержусь от врак, позабуду, что я вам враг, буду низко кланяться всем прохожим. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Сохранить тебе жизнь мы никак не можем.