Хорошо, говорю. Хорошо, говорю я им. Поднимаю лапки, нет разговору. Но допустим, я буду неслышен, буду незрим, уползу куда-нибудь в щелку, в нору, стану тише воды и ниже травы, как рак. Превращусь в тритона, в пейзаж, в топоним. Нет, они говорят, никак. Нет, они отвечают, никак-никак. Только полная сдача и смерть, ты понял?
Хорошо, говорю. Хорошо же, я им шепчу. Все уже повисло на паутинке. Но допустим, я сдамся, допустим, я сам себя растопчу, но допустим, я вычищу вам ботинки! Ради собственных ваших женщин, детей, стариков, калек: что вам проку во мне, уроде, юроде?
Нет, они говорят. Без отсрочек, враз и навек. Чтоб таких, как ты, вообще не стало в природе.
Ну так что же, я говорю. Ну так что же-с, я в ответ говорю. О как много попыток, как мало проку-с. Это значит, придется мне вам и вашему королю в сотый раз показывать этот фокус. Запускать во вселенную мелкую крошку из ваших тел, низводить вас до статуса звездной пыли. То есть можно подумать, что мне приятно. Я не хотел, но не я виноват, что вы все забыли! Раз-два-три. Посчитать расстояние по прямой. Небольшая вспышка в точке прицела. До чего надоело, Господи Боже мой. Не поверишь, Боже, как надоело.
О, как все ликовало в первые пять минутПосле того как, бывало, на фиг меня пошлютИли даже дадут по роже (такое бывало тоже),Почву обыденности разрыв гордым словом «Разрыв».
Правду сказать, я люблю разрывы! Решительный взмах метлы!Они подтверждают нам, что мы живы, когда мы уже мертвы.И сколько, братцы, было свободы, когда сквозь вешние водыИдешь, бывало, ночной Москвой – отвергнутый, но живой!
В первые пять минут не больно, поскольку действует шок.В первые пять минут так вольно, словно сбросил мешок.Это потом ты поймешь, что вместо, скажем, мешка асбестаТеперь несешь железобетон; но это потом, потом.Хотя обладаю беззлобным нравом, я все-таки не святойИ чувствую себя правым только рядом с неправотой,Так что хамство на грани порно мне нравственно благотворно,Как завершал еще Томас Манн не помню какой роман.
Если честно, то так и с Богом (Господи, ты простишь?).Просишь, казалось бы, о немногом, а получаешь шиш.Тогда ты громко хлопаешь дверью и говоришь «Не верю»,Как режиссер, когда травести рявкает «Отпусти!».
В первые пять минут отлично. Вьюга, и черт бы с ней.В первые пять минут обычно думаешь: «Так честней.Сгинули Рим, Вавилон, Эллада. Бессмертья нет и не надо.Другие молятся палачу – и ладно! Я не хочу».
Потом, конечно, приходит опыт, словно солдат с войны.Потом прорезывается шепот чувства личной вины.Потом вспоминаешь, как было славно еще довольно недавно.А если вспомнится, как давно, – становится все равно,
И ты плюешь на всякую гордость, твердость и трам-пам-пам,И виноватясь, сутулясь, горбясь, ползешь припадать к стопам,И по усмешке в обычном стиле видишь: тебя простили,И в общем, в первые пять минут приятно, чего уж тут.
Я в Риме был бы раб – фракиец, иудейИль кто-нибудь еще из тех недолюдей,У коих на лице читается «Не трогай»,Хотя клеймо на лбу читается «Владей».Владеющему мной уже не до меня —В империю пришли дурные времена:Часами он сидит в саду, укрывшись тогой,Лишь изредка зовет и требует вина.
Когда бы Рим не стал постыдно-мягкотел,Когда бы кто-то здесь чего-нибудь хотел,Когда бы дряхлый мир, застывший помертвело,Задумал отдалить бесславный свой удел, —Я разбудил бы их, забывших даже грех,Влил новое вино в потрескавшийся мех:Ведь мой народ не стар! Но Риму нету дела —До трещин, до прорех, до варваров, до всех.