Тянуть бессмысленно, да и действительно —Не всем простительно сходить с ума:Ни навестить тебя, ни увести тебя,А оставаться тут – прикинь сама.
Любовь? Господь с тобой. Любовь не выживет.Какое show must? Не двадцать лет!Нас ночь окутала, как будто ближе нет,А дальше что у нас? А дальше нет.
Ни обещаньица, ни до свиданьица,Но вдоль по улице, где стынет взвесь,Твой взгляд измученный за мной потянетсяИ охранит меня, пока я здесь.
Сквозь тьму бесстрастную пойду на станциюПо мокрым улицам в один этаж —Давясь пространствами, я столько странствую,А эта станция одна и та ж.
Что Суходрищево, что Голенищево —Безмолвным «ишь чего!» проводит в путьС убого-слезною улыбкой нищего,Всегда готового ножом пырнуть.
В сырых кустах она, в стальных мостах она,В родных местах она растворена,И если вдруг тебе нужна метафораВсей моей жизни, то вот она:
Заборы, станции, шансоны, жалобы,Тупыми жалами язвящий дождь,Земля, которая сама сбежала бы,Да деться некуда, повсюду то ж.
А ты среди нее – свечою белою.Два слезных омута глядят мне вслед.Они хранят меня, а я что делаю?Они спасут меня, а я их нет.
Блаженство
Блаженство – вот: окно июньским днем,И листья в нем, и тени листьев в нем,И на стене горячий, хоть обжечься,Лежит прямоугольник световойС бесшумно суетящейся листвой,И это знак и первый слой блаженства.
Быть должен интерьер для двух персон,И две персоны в нем, и полусон:Все можно, и минуты как бы каплют,А рядом листья в желтой полосе,Где каждый вроде мечется – а всеЛикуют или хвалят, как-то так вот.
Быть должен двор, и мяч, и шум игры,И кроткий, долгий час, когда дворыЕще шумны и скверы многолюдны:Нам слышно все на третьем этаже,Но апогеи пройдены уже.Я думаю, четыре пополудни.
А в это сложно входит третий слой,Не свой, сосредоточенный и злой,Без имени, без мужества и женства —Закат, распад, сгущение теней,И смерть, и все, что может быть за ней,Но это не последний слой блаженства.
А вслед за ним – невинна и грязна,Полуразмыта, вне добра и зла,Тиха, как нарисованное пламя,Себя дает последней угадатьВ тончайшем равновесье благодать,Но это уж совсем на заднем плане.
Депрессия
Депрессия – это отсутствие связи.За окнами поезда снега – как грязи,И грязи – как снега зимой.В соседнем купе отходняк у буржуев.Из радиоточки сипит Расторгуев,Что скоро вернется домой.
Куда он вернется? Сюда, вероятно.По белому фону разбросаны пятна.Проехали станцию Чернь.Деревни, деревья, дровяник, дворняга,Дорога, двуроги, дерюга, деляга —И все непонятно зачем.
О как мне легко в состоянии этомРифмуется! Быть современным поэтомИ значит смотреть свысока,Как поезд ползет по долинам лоскутным,Не чувствуя связи меж пунктом и пунктом,Змеясь, как струна без колка.
Когда-то все было исполнено смысла —Теперь же она безнадежно повисла,И словно с веревки белье,Все эти дворняги, деляги, дерюги,Угорцы на севере, горцы на юге —Бессильно скатились с нее.
Когда-то и я, уязвимый рассказчик,Имел над собою незримый образчикИ слышал небесное чу,Чуть слышно звучащее чуждо и чудно,И я ему вторил, и было мне трудно,А нынче пиши – не хочу.
И я не хочу и в свое оправданьеЛовлю с облегченьем черты увяданья,Приметы последних примет:То справа ударит, то слева проколет.Я смерти боялся, но это проходит,А мне-то казалось, что нет.
Пора уходить, отвергая подачки.Вставая с колен, становясь на карачки,В потешные строясь полки,От этой угрюмой, тупой раздолбайки,Умеющей только затягивать гайки, —К тому, кто подтянет колки.
«Крепчает ветер солоноватый, качает зеленоватый вал…»
Ах, если бы наши дети однажды стали дружны…
Крепчает ветер солоноватый, качает зеленоватый вал,Он был в Аравии тридевятой, в которой много наворовал.Молнии с волнами, море с молом – все блещет, словно оледенясь.Страшно подумать, каким двуполым все тут стало, глядя на нас.