Сквозь тошноту и утренний озноб,Балет на льду и саван на саваннеВдруг проступает, глубже всех основ,Холст, на котором все нарисовали.
Сейчас они в зародыше. Но вотПойдут вразнос, сольются воедино —И смерть придет.А впрочем, и она не уходила.
«Он клянется, что будет ходить со своим фонарем…»
Он клянется, что будет ходить со своим фонарем,Даже если мы все перемрем,Он останется лектором, лекарем, поводырем,Без мяча и ворот вратарем,Так и будет ходить с фонарем над моим пустырем,Между знахарем и дикарем,Новым цирком и бывшим царем,На окраине мира, пропахшей сплошным ноябрем,Перегаром и нашатырем,Черноземом и нетопырем.
Вот уж где я не буду ходить со своим фонарем.Фонари мы туда не берем.Там уместнее будет ходить с кистенем, костылем,Реагировать, как костолом.Я не буду заглядывать в бельма раздувшихся харь,Я не буду возделывать гарь и воспитывать тварь,Причитать, припевать, пришепетывать, как пономарь.Не для этого мне мой фонарь.
Я выучусь петь, плясать, колотить, кусатьИ массе других вещей.А скоро я буду так хорошо писать,Что брошу писать вообще.
Второй,Особо себя не мучая,Считает все это игройСлучая.Банальный случай, простой авось:Он явно лучший, но не склалось.Не сжал клешней, не прельстился бойней —Злато пышней,Серебро достойней.К тому ж пока он в силе,Красавец и герой.Ему не объяснили,Что второй – всегда второй.Третий – немолодой,Пожилой и тертый —Утешается мыслью той,Что он не четвертый.Тянет у стойкиКислый бурбон.«Все-таки в тройке», —Думает он.
Средний горд, что он не последний,И будет горд до скончанья дней.
Последний держится всех побе́дней,Хотя и выглядит победне́й.
«Я затравлен, я изувечен,Я свят и грешен,Я помидор среди огуречин,Вишня среди черешен!»
Первому утешаться нечем.Он безутешен.
«В левом углу двора шелудивый пес…»
В левом углу двора шелудивый пес, плотоядно скалясь, рвет поводок, как выжившая Муму. В правом углу с дрожащей улыбкой старец «не ругайся, брат, не ругайся» шепчет ему.
День-то еще какой – синева и золото, все прощайте, жгут листья, слезу вышибает любой пустяк, все как бы молит с дрожащей улыбкою о пощаде, а впрочем, если нельзя, то пускай уж так.
Старость, угрюма будь, непреклонна будь, нелюдима, брызгай слюной, прикидывайся тупой, грози клюкой молодым, проходящим мимо, глумись надо мной, чтоб не плакать мне над тобой.
Осень, слезлива будь, монотонна будь, опасайся цвета, не помни лета, медленно каменей. Не для того ли я сделал и с жизнью моей все это, чтобы, когда позовут, не жалеть о ней?
Учитесь у родины, зла ее и несчастья, белого неба, серого хлеба, черного льда. Но стать таким, чтоб не жалко было прощаться, может лишь то, что не кончится никогда.
«Я не стою и этих щедрот…»
Я не стою и этих щедрот —Долгой ночи, короткого лета.Потому что не так и не тот,И с младенчества чувствую это.
Что начну – обращается вспять.Что скажу – понимают превратно.Недосмотром иль милостью зватьТо, что я еще жив, – непонятно.
Но и весь этот царственный свод —Свод небес, перекрытий и правил —Откровенно не так и не тот.Я бы многое здесь переставил.
Я едва ли почел бы за честь —Даже если б встречали радушней —Принимать эту местность как естьИ еще оставаться в ладу с ней.
Вот о чем твоя вечная дрожь,Хилый стебель, возросший на камне:Как бесчувственен мир – и хорош!Как чувствителен я – но куда мне
До оснеженных этих ветвейИ до влажности их новогодней?Чем прекраснее вид, тем мертвей,Чем живучее – тем непригодней.
О, как пышно ликует разлад,Несовпад, мой единственный идол!От несчастной любви голосят,От счастливой – но кто ее видел?
И в единственный месяц в году,Щедро залитый, скупо прогретый,Все, что вечно со всем не в ладу,Зацветает от горечи этой.
Вся округа цветет, голося —Зелена, земляна, воробьина.Лишь об этом – черемуха вся,И каштан, и сирень, и рябина.
Чуть пойдет ворковать голубок,Чуть апрельская нега пригреет —О, как пышно цветет нелюбовь,О, как реет, и млеет, и блеет.