Нелюбовь – упоительный труд,И потомство оценит заслугуНашей общей негодности тутИ ненужности нашей друг другу.
«Не рвусь заканчивать то, что начато…»
Не рвусь заканчивать то, что начато.Живу, поденствуя и пасясь.Сижу, читаю Терри ПратчеттаИли раскладываю пасьянс.
Муза дремлет, а чуть разбудишь ее —Мямлит вяло, без куражу,Потому что близкое будущееОтменит все, что я скажу.
Я бы, может, и рад остаться там —В прочном прошлом, еще живом, —Но о семье писать в шестнадцатом?А о войне – в сороковом?
Сюжет и прочая рутина,Какую терпели до поры,Всем сразу сделалась противна —Как перед цунами мыть полы.
И лишь иногда, родные вы мои,Кой-как нащупывая ритм,Я думаю, что, если б вымыли…Как эта мысль меня томит!
Такая льстивая, заманчивая,Такая мерзостно-моя —Что зарифмовывая и заканчивая,Я кое-как свожу края.
Едет почва, трещит коновязь,Сам смущаюсь и бешусь.Пойти немедля сделать что-нибудь.Хоть эту чушь.
«Не для того, чтоб ярче проблистать…»
(Из цикла «Декларация независимости»)
Не для того, чтоб ярче проблистатьИль пару сундуков оставить детям, —Жить надо так, чтоб до смерти устать,И я как раз работаю над этим.
«Приговоренные к смерти, толстые он и она…»
Приговоренные к смерти, толстые он и она,Совокупляются, черти, после бутылки вина.
Чтобы потешить расстрельную братию,Всю корпорацию их носфератиюВ этот разок!Чтобы не скучно смотреть надзирателюБыло в глазок.
Приговоренные к смерти, не изменяясь в лице,В давке стоят на концерте, в пробке стоят на кольце,Зная, что участь любого творения —Смертная казнь через всех растворениеВ общей гнильце,Через паденье коня, аэробуса,Через укус крокодилуса, клопуса,Мухи цеце,Через крушение слуха и голоса,Через лишение духа и волоса,Фаллоса, логоса, эроса, локуса,Да и танатоса в самом конце.
Приговоренные к смерти спорят о завтрашнем дне.Тоже, эксперт на эксперте! Он вас застанет на дне!
Приговоренные к смерти преследуютВас и меня.Приговоренные к смерти обедают,Приговоренные к смерти не ведаютЧаса и дня.
О, как друг друга они отоваривают – в кровь, в кость, вкривь, вкось,К смерти друг друга они приговариваюти приговаривают: «Небось!»
Как я порою люблю человечество —Страшно сказать.Не за казачество, не за купечество,Не за понятия «Бог» и «Отечество»,Но за какое-то, блядь, молодечество,Еб твою мать.
«Вынь из меня все это – и что останется?..»
Вынь из меня все это – и что останется?Скучная жизнь поэта, брюзга и странница.Эта строка из Бродского, та из Ибсена —Что моего тут, собственно? Где я истинный?Сетью цитат опутанный ум ученого,Биомодель компьютера, в сеть включенного.Мерзлый автобус тащится по окраине,Каждая мелочь плачется о хозяине,Улиц недвижность идолья, камни, выдолбы…Если бы их не видел я – что я видел бы?Двинемся вспять – и что вы там раскопаете,Кроме желанья спать и культурной памяти?Снежно-тускла, останется мне за вычетомТолько тоска – такого бы я не вычитал.
Впрочем, ночные земли – и эта самая —Залиты льдом не тем ли, что и тоска моя?Что этот вечер, как не пейзаж души моей,Силою речи на целый квартал расширенный?Всюду ее отраженья, друзья и сверстники,Всюду ее продолженье другими средствами.Звезды, проезд Столетова, тихий пьяница.Вычесть меня из этого – что останется?
«У бывших есть манера манерная…»
У бывших есть манера манерная —Дорисовать последний штрих:Не у моих – у всех, наверное, —Но я ручаюсь за моих.
Предлог изыскивается быстренько,Каким бы хлипким ни казался,И начинается мини-выставкаПобед народного хозяйства.
Вот наши дети, наши розы,Ни тени злости и вражды.Читатель ждет уж рифмы «слезы».Ты тоже ждешь. Ну ладно, жди.
А тут у нас гараж, как видишь, —Мужнин джип, моя «рено»…Ты скажешь ей: отлично выглядишь.Она в ответ: немудрено.
И тон ее ласков и участлив,Как безмятежный окоем:– Надеюсь, ты еще будешь счастлив,Как я в отсутствии твоем.