А ещё, я потом слышала рассказы именно про сущность с лошадиной головой. Или о сущностях… О том, что они ходят в домах, где употребляют наркотики, где люди напиваются до белки, о том, что именно их видят люди в ломке. И… их могут видеть совершенно обычные люди, если находятся рядом.
***
- Что-то ты побледнел.
Я? Конечно. Потому что мне страшно до усрачки, до тошноты.
И потому что Маша меня сейчас спросит кое о чём, я мне придётся соврать.
- А ты не слышал про… такое?
(ДА)
- Н-нет… не слышал… блин, Манюнь, ты меня напугала до чёртиков, пошли курить.
- Ба-а, а чего руки такие холодные?
На балкон, на солнышко.
***
Я впервые услышал о Бледной Лошади в далёком детстве.
Я проводил в больницах целые месяцы, мама не желала находиться там со мной, поэтому лет так с пяти я лежал один, с одной стороны гордясь своей самостоятельностью (со мной, честно, было мало проблем, я был достаточно тихим, себе-на-уме дитём), с другой же – некоторые моменты, с которыми приходилось сталкиваться были не самыми приятными.
Тихая Сестра из Детской Клинической была, пожалуй, самым неприятным.
Я не помню (а скорее всего никогда не знал) как её звали, но навсегда запомнил эту молодую, немного сгорбленную белобрысую женщину, очень мало говорившую, особенно в присутствии врачей и родителей, только кивавшую головой и постоянно смотрящую в пол. И периодически устраивавшую настоящий террор юным пациентам.
При малейших признаках шалостей или неподчинения следовала расправа, максимально изощрённая и безжалостная.
Наверное, ей доставляло удовольствие издеваться над детьми.
Больше вариантов нет никаких.
Причём, в открытую издеваться она побаивалась, но после отбоя, в её смены… я один раз даже забаррикадировал дверь шваброй, потому что эта тварь особенно любила выключать свет в палате и стоять в проёме, просто таращиться на тебя своими рыбьими глазами.
Сначала молча, и от этого молчания и нахождения с тобой в закрытом помещении явно недружественно настроенного взрослого уже было страшно, но она добавляла саспенса – тихим свистящим шёпотом начинала рассказывать потрясающие воображение сказки на ночь.
Про Красного Доктора, который живёт в подвалах больницы (весь комплекс Клинической больницы соединён подземными переходами, чтобы пациенты могли не одеваясь переходить из корпуса в корпус), прячется в закоулках и уносит зазевавшихся детей куда-то в трубы, про шуликунов, которые живут под кроватями, а ночью выползают в палаты, чтобы проверить, кто из детей не спит, про безликих, которые… много всякой ерунды, которая покажется взрослому чепухой, но что такое такой рассказ в темноте для дошкольника конца восьмидесятых?
От этой тихушницы, одним весёлым вечером я и услышал о Бледной Лошади с длинными человеческими руками, которыми она ощупывает спящих в больницах, и если ты шевельнёшься, когда она тебя трогает, то тут же окажешься под чёрным плащом, и что с тобой потом будет – одном Господу известно.
И вот эту самую лошадь я отчего-то боялся больше всего.
Спастись старинным детским способом я не мог – невозможно накрываться с головой, имея проблемы с дыханием, поэтому оставшиеся дни пребывания в больнице, да и последующие визиты в Клиническую превратились в пытку. Очень возможно, что именно из-за этого я до сих пор не люблю ложиться спать и сплю с ночником.
Прошло больше двадцати лет, когда старый детский кошмар догнал меня.
После маминой смерти я метался месяца четыре в каком-то полузабытьи-полусне.
Мозг пытался как-то скомпенсировать все подробности онкокошмара, поэтому просто отказывался работать в полную силу. Дом-работа-успокоительные-сон-работа-успокоительные-дом… сплошная серая пелена, под которой я что-то делал, но сейчас даже не могу вспомнить ни одного дня.
До третьего мая, когда мой друг, взяв мою квартиру штурмом, вытащил меня на прогулку и устроил мне головомойку.
- Надо продолжать жить, в конце концов. Да, ты пережил кошмар, да, всё это нелегко, но сколько можно? Ну, начни уже что-то делать.
- Что, например?
- Мои однокашники занимаются волонтёрством, давай я тебя с ними познакомлю. Увидишь, что плохо в мире не одному тебе.
Плохо в мире не одному мне. Это правда, эта мысль вдруг ударила мне в голову, пробив, наконец, серое.
Адекватно ли я поступил в итоге? Не знаю до сих пор. Главный врач хосписа тоже не был уверен, глядя на меня, когда я сидел у него в кабинетике, переделанном из жилой комнаты.