Она вытолкала их за дверь, так что ни Журавль, ни Лиса, ни Поступь не успели съязвить хоть что-нибудь утешительное Огрызку на прощание. Снаружи яркое, почти по-весеннему, солнце и белый снег выжигали глаза.
– Что это за парша, кто-нибудь знает? – Легкая поступь принялся неистово чесать руки.
– Кажется, от чего-то такого едва не вымерло пол-Олдаана несколько лет назад…
– Нет, – возразила Медовая лиса, – там была зеленая мокрота. А про моряцкую паршу я только слышала, что это дурной знак. Может, лучше тогда не брать Огрызка на Дело? – она рассмеялась так звонко и легко, будто ни капли не верила в плохие приметы.
– Кто же тогда будет отвлекать собак, пока мы лезем в окно? – усмехнулся, продолжая нервно чесаться, Легкая поступь с намеком на то, как Огрызок потерял безымянный палец и мизинец.
Они не спеша шли по заснеженной улице, а посреди дороги пробивалась тонкая черная полоса: в самом вытоптанном месте еще слабому, но с каждым днем нарастающему солнечному жару уже хватило сил растопить снег, и теперь влажные черные камни блестели среди сугробов.
Мато повернулся к солнцу и, зажмурившись, подставил лицо его лучам. Он почувствовал слабое тепло, рассеивающее зимнее оцепенение и скуку и обещающее так много всего впереди: да, Король-безродыш наводит шорох, и потому в столицу, в Аник-Таа и в Белую гавань пути закрыты, но, возможно, это и к лучшему? Лагерь воров столько лет был сосредоточен на этих трех городах, что остальные наверняка успели позабыть, на что он способен и как бывает нахально дерзок, и Дело Ящера в Зейе напомнит им всем. Олдаан, Каар и Чиите на юге, Айхаал, Эйене и Лэконда на севере – все они сейчас наивно беспечны, точно торговец, решивший отлучиться на пять минут и оставивший свою лавчонку открытой, простодушно рассчитывая на бдительность стражи и соседей. Только осмелься войти, только руку протяни – и бери все, что сможешь унести!
Вот-вот, со дня на день, должна наступить весна и открыть перед ними все эти неизведанные изобильные дороги.
28
Бледная тень споткнулась о корягу: в ночной темноте на берегу озера ничего не стоило переломать ноги. И будто одного этого было мало, случился заморозок и превратил лужи после первых весенних дождей в тонкие ледяные стекла. Некоторые блестели в слабом свете убывающего месяца, другие, скрытые чернотой, предательски хрустели под ногами.
Она надеялась добраться до моста незамеченной, благо в это время – за пару часов до рассвета – весь Лагерь обычно спал. Но на всякий случай шла неторопливо, иногда останавливаясь, чтобы со скучающим видом оглядеться по сторонам или пнуть камень, словно терзаемая бессонницей просто вышла на прогулку.
Отчасти так оно и было. Наспех одевшись, Айрин выскочила на улицу и с горькой усмешкой отметила, что очередная ссора с Ариданом так удачно дала ей повод ускользнуть из дома, не вызывая подозрений. «Ну хоть что-то хорошее», – попыталась она утешить себя, но опустошенность и разбитость после многочасового разговора не позволяли так легко обмануться. Хотя разговором или даже ссорой такое назвать не поворачивался язык, скорее изматывающее хождение по кругу, бесконечный взвод пружины без последующей разрядки. Если бы спросили, она не смогла бы пересказать, что именно они говорили друг другу, потому как слова были лишь оболочкой для непроизносимых и удушающих чувств.
В упреках и уколах Аридана, надуманных или преувеличенных – о ее способностях, о ее стараниях, о будущем в Лагере, о мелких стычках с его друзьями, о разговоре с Вороньим глазом, о случайных встречах с Грозой и Коброй или о чем угодно еще, – всегда сквозил один-единственный невысказанный вопрос: как могла Айрин выбрать тогда не его, как могла покуситься на его жизнь? Но прямо Аридан никогда не говорил этих слов, ища окольные пути. В свою очередь, Айрин, если ей хватало духу защищаться от нападок, изо всех сил сдерживала встречный вопрос: почему был убит Звездный волк и почему именно так, почему Черная смерть упивается мучениями своих жертв, ведь Аридан совершенно не такой? Ответы, как она чувствовала, сразу же уничтожат то немногое – хрупкое и хорошее, – что между ними было.