Из головы у меня не шел наш разговор с друзьями. Вернее, мысли о предстоящем бракосочетании и то, насколько верны могут быть сплетни о Генри Аскрее. Ошибиться я не мог: молодой лорд выглядел действительно очень несчастным. Может быть, бессонница, которой он был заметно измучен, была вызвана любовным страданием? Может быть, он проливал слезы над Пирамом и Фисбой, потому что его на самом деле до глубины души потрясла смерть двух влюбленных? Пусть и шутов? Как я ни силился, я не мог поставить себя на его место. И не столько потому, что мне не приходилось испытывать глубокой, ранящей любви (помните расспросы лорда Элкомба о стреле Купидона?), сколько потому, что я не мог представить себя наследником огромных земель и громкого титула. И своего отца, заставляющего меня жениться против моей воли, если такое действительно имело место быть в случае с Генри. Как бы то ни было, Джек Уилсон был прав: в богатой семье у наследника практически нет выбора.
То, что ситуация и в самом деле была непроста и даже трагична, подтвердилось очень скоро.
Поуп отпустил нас на пару часов, как только мы приноровились выходить на «зеленые подмостки» и уходить с них. Снова мы могли потратить время по собственному усмотрению: обхаживать ли девиц с кухни, наведываться ли в гости к лесным дикарям, валяться ли на кровати, повторяя роль, – что угодно. Я наконец-то начал понимать, отчего труппы так жалуют гастроли посреди лета. Предприятия такого рода в первую очередь означали отдых с работой по совместительству. Тогда как в театральной суматохе столицы, когда утром репетируется одна пьеса, днем ставится другая, а текстом третьей надо владеть уже к следующей неделе, очень легко сойти с дистанции. По сути, такой темп выматывает тебя целиком. Здесь же, в Инстед-хаусе, мы, кроме репетиций, могли отдыхать, глазеть по сторонам и гулять.
А потом болтать о том, где гуляли. Моих приятелей как ветром сдуло после муштры Поупа Я же решил исследовать некоторые из аллей. Возможно, таким образом я пытался представить, каково это быть наследником поместья. И чем дальше я брел по кущам, окруженным могучей стеной из грабов, тем сильнее росло мое любопытство.
Миновав очередной поворот, я остановился затаив дыхание. Открывшееся мне изобилие запахов и форм поразило меня. Рукой я заслонил глаза от солнца. На миг мне показалось, что за мной следят, но потом я откинул эти мысли. Кто мог знать, что я здесь?
Впереди передо мной стоял массивный беломраморный фонтан. Его основание украшали рельефы нимф и морских чудовищ. По центру возвышалась фигура Нептуна, будто только что вышедшего из океанской пучины. На его трезубце даже висели каменные водоросли. Я заглянул в воду: там мельтешили тени каких-то рыб, возможно карпов. Перебирая пальцами по холодному мрамору, я обошел вокруг фонтана. Во все стороны от него расходились тропинки-лучи, обрамленные лавандой и розмарином. Передо мной посыпанная гравием дорожка уводила к беседке, стоящей на небольшом возвышении. Беседка казалась достаточно просторной, чтобы вместить целую фермерскую семью. Рядом находились солнечные часы, чей медный гномон показывал шестой час. По кругу циферблата была выгравирована фраза на латыни: tempus edax rerum.[9] Фраза принадлежала Овидию, и я кивнул, соглашаясь с мудростью поэта: время действительно пожирает все.
Сад был разделен на ровные части, отделенные друг от друга дорожками и живыми изгородями. Каменные скамьи располагались в уютных уголках, в стороне от тропинок. То и дело встречались черные обелиски, расставленные по саду парами, словно бесстрастные наблюдатели. Не было недостатка и в статуях нимф, фавнов и прочих мифологических существ. Пока я блуждал среди этих красот, солнце уже начало клониться к западу, и у подножия зеленых изгородей появились густые тени. Я с трудом мог представить, что кто-нибудь может ходить сюда, чтобы отдохнуть. Сад, хоть и предназначенный изначально для развлечений и игр, оставлял странное ощущение запустения и оторванности от окружающего мира.