Пока я стоял, оглядываясь по сторонам и вдыхая аромат цветов, сквозь журчание фонтана и гудение пчел до моего слуха донесся еще один звук. Будто кто-то тихо разговаривал сам с собой, бормотал себе под нос, время от времени повышая тон. Напомнив себе о принятом недавно решении не соваться в дела, касающиеся происходящего в Инстед-хаусе, я решил уйти прочь. Я даже отошел от беседки и вернулся к фонтану Нептуна, но, минуя один из альковов, образованных изгибом изгороди, заметил человека, сидевшего в тени на каменной скамье. Похоже, находился он здесь уже давно, хотя прежде я его не заметил. Поза его была полна отчаяния. Сидел он, сгорбившись и закрыв лицо руками. Бормотание его я не мог разобрать. Возможно, судя по неровному тону голоса, это были возражения или проклятия. Я узнал его сразу. И, наблюдая Генри Аскрея в таком состоянии, даже устыдился той беззаботной чепухи, что мы несли о нем и его горе на поляне. Ибо это действительно было горе.
Я старался двигаться как можно осторожнее, но Аскрей, как видно, почувствовал мое присутствие, потому что вдруг посмотрел на меня, отняв руки от лица, белого как мел и не выражавшего ничего, кроме страшного, безнадежного отчаяния. Взгляд его был безразличен и отчужден. Потом Генри снова опустил голову. Я не стал дожидаться, пока он возобновит свои стенания, и поспешно покинул сад.
Генри, по сути, было все равно, что я его увидел, я это понимал. По крайней мере он не старался скрыть свои чувства. Что само по себе смущало и ставило в тупик не меньше, чем его жестокое страдание. И это в самый разгар свадебных приготовлений!
На следующий день приключились две вещи, которые только укрепят страхи тех, кто верит, что пятница – это несчастливый день.
Итак, пятница, утро. Разносится известие, что прибыли «Братья Пэрэдайз», незабвенная троица святош с рыночной площади в Солсбери. В Инстед-хаус они приехали, чтобы представить кое-что из своего репертуара вниманию тех, кто придет на них посмотреть. К нашему счастью, братьев расположили не в главном здании, а где-то в северной, хозяйственной части поместья, кажется, недалеко от пивоварни. В противном случае мы бы едва перенесли их соседство. Также к нашей радости, они не намеревались давать представление во время свадебного торжества. Иначе бы это вообще плохо кончилось. Однако прислуге и прочим работникам, если у них имелось свободное время вечером, было позволено пойти посмотреть историю о Каине и Авеле или о Ноевом ковчеге. Я не мог взять в толк, почему братьям вообще позволили проехать в поместье, пока не услышал, что на то была особая воля леди Пенелопы, жены Элкомба. Она считала, что их нравоучительные постановки пойдут на пользу воспитанию благочестия и праведности среди слуг.
На мой взгляд – весьма трогательное проявление заботы, и я ничего не имел против Пэрэдайзов, хотя, будучи представителями другой труппы, они моментально становились нашими соперниками. Их пьесы были глубокомысленны и производили впечатление, но все же чего-то им не хватало. Некой завершенности и изящности. Разве эти зубодробительные монологи и простая до скуки интрига могли сравниться с грацией и красотой тех, что выходили из-под пера мастера Шекспира или Эдгара Боскомба и Ричарда Милфорда? Почему бы братьям не выбрать для своих постановок реальных персонажей – королей, графов, шутов, – вместо Исаака и Авраама? Разве они не видят, что на дворе семнадцатое столетие?!
Другими словами, пусть сидят там, где они есть, и довольствуются деревенской аудиторией, а нам оставят дворянские поместья.
Это было первое происшествие.
Второе же оказалось куда серьезнее, чем приезд актеров-проповедников. В сущности, оно послужило началом целой веренице последовавших затем бед и несчастий.
Как вы помните, от Дэви я узнал, что Робина считают чем-то вроде живого талисмана, пусть немного лохматого и зловонного. Немудрено, что людьми простыми он воспринимался как некое божество, как дух-покровитель леса. Пару раз в день кто-нибудь из кухонной прислуги доставлял Робину еду – зелень, репу, крыжовник и так далее, как он сам и рассказывал. Правда, не на серебряных подносах, а в обычных плетеных корзинах. Порядок был такой: оставить подношения на старом пне и забрать пустую корзину с прошлого посещения.