– Только в качестве гостя.
– Я тоже гость, задержавшийся там на два года, ко и всего.
Странно, что я, по сути, решил признаться в своем провинциальном происхождении, желая произвести впечатление на даму. Обычно я предпочитаю выдавать себя за потомственного лондонца. Наверное, я понял, что достучаться до сердца Кэйт можно, лишь оставаясь честным и открытым.
– Да, я помню, вы приехали откуда-то из здешних мест. Ваши родители жили в деревне.
– Мой отец был священником в графстве Сомерсет. Он и моя мать погибли.
– Я тоже рано лишилась матери, но я немного ее помню, – отозвалась Кэйт. – Отец часто рассказывает о ней. Говорит, я на нее похожа.
– Думаю, она была… красивой женщиной.
Клянусь, запнулся я не для пущего эффекта.
– Ну, отец пристрастный свидетель, – лукаво улыбнулась Кэйт.
– Все свидетели пристрастны, – возразил я легкомысленно, – особенно когда сами полагают, что нет.
– Я как раз слышала, что вы стали свидетелем чего-то очень странного той страшной ночью.
Я смутился и не без легкого раздражения понял, что Филдинг не держит секретов от дочери.
– Да, я рассказал вашему отцу о том, что видел. Или что мне показалось. Но я бы не хотел, чтобы эта история стала известна всем и каждому.
– Почему нет?
– Потому что все происходило как во сне, в ночном кошмаре… размытые очертания, неясные образы… Вам ведь не понравилось бы, что посторонние болтают о ваших снах.
– Я посторонняя?
– Вы не так меня поняли. Может, лучше поговорим о чем-нибудь другом?
Простите, если рассердила вас, Николас.
Кэйт коснулась моей руки. Господи, ради этого стоило сердиться, хотя она и не смотрела на меня.
– Что это в воде? Вон там…
Я проследил ее взгляд, но не заметил ничего, кроме солнечных бликов на поверхности озера. Кэйт, однако, встала и подошла поближе к тростниковым зарослям у кромки воды, прикрывая глаза рукой и пристально всматриваясь вперед. Я остановился рядом с ней.
– Где?
Вместо ответа она указала рукой. Ничего, кроме мелкой ряби и покачивающегося тростника у берега. Но потом, дальше того места, куда я смотрел, там, где вода была темнее, а глубина больше, мне померещилось какое-то движение. На поверхность вдруг вырвались какие-то пузыри, и все это сопровождалось непонятным шипением.
Сначала я подумал, что это рыба, невероятно большая рыба, просто чудовищно огромная. Мне захотелось отойти от берега подальше, но присутствие Кэйт меня остановило. Что бы ни скрывалось там, на глубине, оно вряд ли могло выползти на сушу. На подводное существо это не было похоже; скорее на длинный белесый предмет цилиндрической формы, поднимающийся со дна озера, двигающийся медленно, по спирали и распускающий вокруг себя волны. Разглядеть яснее, что это было такое, не представлялось возможным: вода была слишком мутной, а отражение в ней солнечного света слишком ослепительным.
Кэйт ухватилась за мое плечо. Я слышал, как прерывисто она дышит.
Разрешить загадку нам так и не удалось. Едва это нечто готово было оказаться на поверхности, разоблачив наконец себя, как тут же нырнуло обратно, будто водяной или кто-нибудь похуже рывком утащил этот странный предмет ко дну. На его месте возник водоворот, потом гладь успокоилась, и все стихло.
Мы стояли, ошеломленные, Кэйт все еще держалась за меня. При других обстоятельствах я был бы только счастлив этому, счастлив представившейся возможности успокоить и защитить ее. Но, по правде говоря, меня самого трясло.
– Что это было, Николас?
– Хотел бы я знать. – Меня передернуло. – Что-то тут нечистое.
– Ник, ты просто обязан это увидеть, – заявил Уилл Фолл.
– Ты повторяешься.
– Мы надеемся, что Пэрэдайзы порадуют нас чем-то особенным.
– Уилл, ты говоришь, как второсортный обыватель, уж прости, – поморщился я, даже не пытаясь сделать тон более мягким. – Такое впечатление, что ты актеров раньше не видел.
Я, Уилл и его подружка Одри направлялись в амбар, где Пэрэдайзы давали очередное, так сказать, поучительное представление для работников поместья. Меня мало удивлял тот факт, что в столь печальное время, перед похоронами лорда Элкомба, они решили, что имеют полное право ставить свои пьески. Ведь, несомненно, ими двигали куда более возвышенные стремления, чем наши низменные коммерческие соображения.
– Я вовсе не клевещу на нашу труппу, – заявил Уилл, – но эти братья напоминают мне время, когда театрализованные представления были совсем иного толка, нежели сейчас.
– Ну да, ты ведь такой старый.
– Эпоху, которая была более откровенной, – продолжал Уилл, не обращая внимания на мои слова, – лишенной изощренности.