– Мастер Ревилл, вы, вероятно, помните нашу последнюю беседу?
– Вы правы… милорд. Это было как раз после вашего триумфального дебюта в роли Деметрия.
– Мне больно думать о том, что в сиюминутном гневе, взволнованный представлением, я мог сказать такие вещи, о которых бы стоило промолчать.
– О том, чтобы стать актером?
– Да. – Тень тяжкой боли появилась на его лице. – И о том, что отец мне не позволит.
– Я помню. Золотая клетка и так далее…
Кутберт вновь поморщился:
– Думаю, я могу рассчитывать на то, что вы окажете мне услугу никогда не вспоминать о моих глупых, необдуманных словах.
– О каких словах речь?
– Спасибо. Я вам очень признателен.
Кутберт вернулся на свое место за столом на возвышении, где сидели близкие родственники погибшего и знатные знакомые. Я был потрясен его словами, и это напомнило мне то, о чем я почти забыл. Во всей этой ситуации, среди выгадавших и пострадавших от смерти Элкомба, положение Кутберта было самым завидным. Это же очевидно. Ему, может быть, теперь и не светила возможность подняться на актерские подмостки, но поскольку брат его был заключен в тюрьму (и по сути уже являлся висельником), перед ним открывались куда более существенные перспективы, я имею в виду наследование поместья, как говорится, по велению долга. Леди Пенелопа в данном случае сохраняла пожизненное право на имущество умершего мужа, однако хозяином поместья становился все-таки Кутберт.
Неохотно жуя то, что лежало на тарелке, я сидел и думал. Несмотря на сладость здешнего воздуха, было в нем что-то зловещее. Если предположить, что Кутберт готов унаследовать фамильное состояние, само шедшее к нему в руки, значит, он молча признает виновность своего брата в смерти отца. Я попытался поставить себя на место младшего Аскрея. Если бы у меня был брат, считал бы я целое поместье достаточным искуплением за поруганную честь семьи – и даже за личное горе, – которое бы повлекла за собой его казнь? Я не был столь наивным, чтобы думать, будто все люди похожи. Не все семьи связаны узами любви и долга, особенно в тех высоких кругах, из которых происходили Аскреи и им подобные. Нет и закона, по которому все братья обязаны любить друг друга. Порой обоюдная братская ненависть берет начало с самых пеленок. В голову мне пришли слова из истории о первом убийце на земле: «Разве сторож я брату моему?»
Я перевел взгляд на Лоренса Сэвиджа, жадно набросившегося на еду и напитки, словно желавшего нанести как можно больший ущерб продовольственным запасам дома своего врага и вызвать дополнительные расходы. Впрочем, враг его был уже мертв. «Разве сторож я брату моему?» Лоренс пытался быть таковым для маленького Томаса. И потерпел крах. Я внезапно понял, что этот гнев, до сих пор не утихающий в его груди, был направлен на него самого за то, что не уберег младшего брата от гибели.
Я едва не пропустил взгляд Филдинга, проходящего мимо нашего стола, так глубоко я погрузился в эти мрачные размышления. Судья предупредил, чтобы все выглядело естественно, так что Джек, Уилл, Майкл и я уходили по одному, через небольшие интервалы, будто бы по нужде. Впрочем, и без нас было полно сновавших по залу гостей и слуг, так что нашего ухода никто не заметил. Как объяснил Филдинг, не то чтобы дело было крайней секретности, но лучше его обсуждать в отсутствие любопытных свидетелей. В этом плане, конечно, поминки предоставляли широкие возможности для любителей подслушивать.
Оказавшись снаружи, мы пересекли лужайку и направились к озеру. Впервые за все время нашего пребывания в этом большом и мрачном доме небо стало затягиваться темными облаками, в воздухе чувствовалось какое-то напряжение. Адам Филдинг ждал на берегу. Я представил ему своих спутников, он приветственно кивнул каждому, а потом вкратце объяснил, что от нас требуется. Наблюдательный человек, глядя на нас, заметил бы, что мы воспринимаем происходящее, как захватывающее приключение.
У самой кромки воды покачивалась старенькая лодка. На дне ее лежали мешки из дерюги, а сама она на вид едва могла вместить двоих. Я не терплю воды, поэтому стоял в сторонке, пока друзья отталкивали лодку, хотя было ясно как день, что в капитаны этой команде судья прочил меня. Ну почему концы моей судьбы всегда уходят в воду? Этой самой судьбе должно быть хорошо известно, что у меня врожденное, прямо кошачье отвращение к этой вероломной стихии.
Чем дальше, тем хуже. Приятели мои с легкостью запрыгнули в лодку, беспечно располагаясь по местам. Должно быть, они прежде работали паромщиками на Темзе (хуже оскорбления придумать невозможно). Я же поскользнулся и чуть не упал в воду, пока перебирался через борт Я уселся на корме (как видите, даже сухопутные крысы вроде меня знают, что это такое). Покрытая зыбью поверхность воды простиралась, казалось, до самого горизонта. Джек приподнял край дерюги, и нашим глазам предстали несколько мотков веревки и целая груда крюков и кошек. Уилл привычным движением взялся за весла, словно за пару хороших кожаных вожжей. Майкл устроился на носу.