– Как вы себя чувствуете?
О, ради этих ощущений можно было бы пожертвовать целостью головы и мозгов! Ведь Кэйт вновь хлопотала надо мной, прямо как после той первой переделки в Солсбери. По правде говоря, раны мои не были сколько-нибудь тяжелыми. Порезы и уколы от шипов ежевики, а также множественные болезненные ушибы на боку, там, где я приложился ребрами к торчавшему из земли камню, когда упал на землю. Ничего особенного. В конце концов, прочим в этом моем приключении повезло меньше – смерть от веревки, утопление, падение с высоты, даже смерть на солнечных часах.
– Хмм, – произнесла Кэйт, разглядывая посиневший участок кожи под моими ребрами, – выглядит ужасно.
Мы сидели в гостиной, там, где я беседовал с ее отцом две недели назад. В Солсбери было погожее утро, яркий солнечный свет и свежий сельский воздух проникали в распахнутые окна, чуть смешиваясь с запахами и звуками городка. Кэйт настаивала на доскональном осмотре, в границах пристойного, конечно. Было очень приятно, поверьте, наблюдать за ней в образе сестры милосердия.
– Все не так уж и плохо, – вымолвил я мужественно.
– Жаль, нельзя было оказать вам помощь раньше, тогда бы мы смогли использовать традиционное средство от таких ушибов.
– Какое?
– Жареный конский навоз.
– О да, какая жалость.
– Только его следует применять сразу же, иначе толку мало. Так что придется вновь положиться на подорожник.
– Ничего, – сказал я, – жить буду.
Потом, когда Кэйт ощупывала мои ноги, она обнаружила шрам от колотой раны, которую я получил прошлой зимой в Уайтхолле. Перестав морщиться от боли, я обнаружил, что девушка потрясена увиденным. По меньшей мере именно так я объяснил себе выражение ее лица.
– Еще одно приключение, – произнес я свойским тоном. – Кое-кто пытался меня убить.
– Кажется, для вас это вошло в привычку.
Я пожал плечами:
– Лондон, что скажешь.
– Ах да, вы предупреждали, это безнравственный город. Подмастерья диких нравов и отчаянные отставные солдаты.
– Я думал, вы этого не знаете.
– Я скоро туда снова еду.
– Правда? – Я не смог скрыть радости ни в голосе, ни на лице. – Собираетесь навестить тетушку в Финсбери-филдс?
– У вас прекрасная память, Николас.
Мне хотелось сказать, как я могу позабыть что-нибудь, связанное с вами, Кэйт. Но вместо этого я ограничился объяснениями насчет актеров и памяти, как и в случае с ее отцом на обратном пути в Солсбери.
– Что ж, поскольку вы будете в столице, Кэйт, я настаиваю, чтобы вы пришли на представление слуг лорд-камергера.
– Но я уже видела ваш «Сон в летнюю ночь».
– Однако вы не видели пьес в нашем собственном доме.
– В доме?
– Я имею в виду театр «Глобус».
– Ваш друг Уилл Фолл уговаривал меня сделать то же самое.
Очередной приступ ревности.
– Ах да. Вам понравилось путешествие?
– Да, очень. Он очень мил, не правда ли? Ваш друг Фолл.
Я что-то не совсем понимал. Одобрение? Или пренебрежение? Или насмешка? Поэтому я пустился убеждать Кэйт посетить наш театр, объясняя, что представление в Инстед-хаусе нельзя сравнивать с нашей игрой на настоящей сцене.
– И кроме того, впечатление от нашей работы в Инстед-хаусе затмили события, случившиеся после, – добавил я, повторяя слова священника Брауна из Сбруйного Звона. – Это был не повод для веселья, но прелюдия печали. Нет, вы обязаны увидеть нас во всем блеске и великолепии.
– Я думаю, вы скорее имеете в виду себя, Николас.
Я покраснел, как школьник, не смея смотреть ей в глаза. Лови момент, Николас. Кэйт как раз наклонилась ближе, чтобы положить мазь на особенно тяжелую рану на моей руке.
– Да, именно так, – кивнул я.
– Хорошо, я приду, чтобы посмотреть на вашу игру. Если до тех пор вы не окажетесь втянутым в очередное приключение. Вы можете его не пережить.
Она подняла на меня чистый, искренний взгляд.
– Обещаю, никаких приключений, пока вы не приедете в Лондон.
Набравшись смелости, я потянулся вперед и поцеловал ее в губы.
Их прикосновение, их вкус я чувствовал еще несколько часов спустя. Вернее, старался уверить себя в этом, не позволяя ни капле жидкости коснуться моего рта, – вел себя словно зеленый, по уши влюбленный школьник.