Был ли Градус действительно подходящим человеком для этого дела? И да и нет. Однажды в ранней молодости, когда он служил рассыльным в большом и унылом предприятии, выделывавшем картонные коробки, он тишком помог трем товарищам устроить засаду на одного местного парня, которого они хотели прибить за то, что он выиграл мотоциклетку на ярмарке. Молодой Градус достал топор и руководил рубкой дерева. Оно, однако, упало не прямо и не вполне перегородило деревенскую дорогу, по которой их беззаботная жертва обычно проезжала в сумерки. Бедный юноша, грохотавший к тому месту, где притаились хулиганы, был стройный, хрупкий на вид лотарингец, и надо было быть настоящим подлецом, чтобы позавидовать его безобидному удовольствию. Довольно любопытно, что пока они сидели в засаде, будущий цареубийца заснул в канаве и, таким образом, пропустил краткую схватку, в которой двое нападающих получили приведшие к нокауту удары кастетом от храброго лотарингца, а третьего он переехал и искалечил на всю жизнь.
Градус никогда не добился настоящего успеха в стекольном деле, к которому вновь и вновь возвращался между виноторговлей и печатанием брошюр. Он начал в качестве изготовителя картезианских чертиков (американских жителей) — бесенят из бутылочного стекла, прыгающих вверх и вниз в наполненных метилатом трубках, которые продаются с лотков на бульварах на Вербной неделе. Он работал также плавильщиком, а затем на отжиге, на государственных заводах и был, кажется, более или менее ответствен за исключительно уродливые красные и янтарные окна большой общественной уборной в буйном, но красочном Каликсхавене, там, где находятся матросы. Он утверждал, что это он улучшил сверкание и дребезжание так называемых feuilles-d'alarme, употребляемых виноградарями и садоводами для отпугивания птиц. Я расположил относящиеся к нему примечания таким образом, что первое из них (см. примечание к строке 17, где намечены некоторые из прочих видов его деятельности), оказалось самым туманным, тогда как последующие становятся постепенно яснее по мере того, как градуальный Градус приближается в пространстве и во времени.
Внутренние движения в нашем механическом человеке производились простыми пружинами и катушками. Его можно было бы назвать пуританином. Его скучная душа была пропитана отрицанием, сосредоточенным на одном существенном пункте, грозном в своей простоте: он не любил несправедливости и обмана. Он не любил их союза — они повсюду были вместе — с тупой страстью, для выражения, которой не было, да и не требовалось слов. Такая нетерпимость заслуживала бы похвалы, если бы не была побочным продуктом его безнадежной глупости. Он считал несправедливостью и обманом все, что превосходило его понимание. Он поклонялся общим местам и делал это с педантической уверенностью. Общие места были божественны, все особое было от дьявола. Если один человек был беден, а другой богат, то не важно было, что именно разорило первого и обогатило второго, — различие само по себе было несправедливостью, и бедный человек, не протестовавший против этого, был таким же дурным, как богатый, это игнорировавший. Те, кто знал слишком много, — ученые, писатели, математики, кристаллографы и т. п. — были не лучше королей или священников: все они обладали несправедливой долей власти, которая была обманом отнята у других. Простой порядочный человек должен был быть всегда настороже против какой-нибудь хитрой подлости со стороны природы или ближнего.