Она родилась во время солнечного затмения, но теперь обрела свободу, и мне суждено было выяснить, что ее душа дика, словно сокол.
Милдрит, бедная моя Милдрит, мечтала о порядке и рутине. Она хотела, чтобы дом регулярно подметался, одежды чистились, коровы доились, солнце утром вставало, а вечером садилось – и никаких перемен. Но Исеулт была другой. Она была странной, полной загадок. Первое время я не понимал ничего из того, что она говорила, потому что мы говорили на разных языках, но на том острове, когда солнце село и я взял нож, чтобы закончить потрошить коз, она подобрала веточки и сплела маленькую клетку. Она показала мне эту клетку, потом сломала ее и своими длинными белыми пальцами изобразила, как улетает свободная птица. Затем Исеулт указала на себя, отшвырнула изломанные веточки прочь и засмеялась.
Следующим утром, когда мы все еще были на берегу, я увидел в море суда. Целых два. Они явно направлялись на север. То были маленькие суденышки, вероятно принадлежащие торговцам из Корнуолума, и юго-западный ветер гнал их к берегу, который не был отсюда виден и возле которого, как я полагал, находилась «Белая лошадь» Свейна.
Мы последовали за этими двумя суденышками. К тому времени, как мы вернулись вброд на «Огненный дракон», подняли якорь и вышли на веслах из-под прикрытия острова, оба судна уже почти исчезли из виду, но, едва подняв парус, мы начали их догонять. Купцы, должно быть, перепугались, увидев корабль с драконьей головой на носу, внезапно вылетевший из-за острова, но я немного опустил парус, чтобы замедлить ход, и таким образом следовал за ними бо́льшую часть дня, пока наконец у горизонта не показалась голубовато-зеленая линия. Земля.
Мы полностью подняли парус и пронеслись мимо двух маленьких неуклюжих судов. Так я впервые увидел побережье Уэльса. Бритты именуют его по-другому, но мы называли его Уэльсом, буквально это слово означает «Чужестранцы». Значительно позже я узнал, что ту землю, на которую мы высадились (а это было самое западное королевство Уэльса), назвали Дифедом – по имени одного из церковников, обративших местных бриттов в христианство.
Мы нашли убежище в глубокой бухте (вход в нее защищали скалы) и, едва очутившись там, укрылись от ветра и волн. Мы повернули судно так, чтобы нос его смотрел на море; бухта была настолько узкой, что, когда мы развернули «Огненного дракона», корма наша царапнула о камень. Потом мы уснули прямо на палубе, растянувшись под скамейками гребцов. На борту у нас находилась дюжина женщин, взятых в плен в селении Передура, и одна из них ночью ухитрилась сбежать, наверное, перебралась через борт и уплыла на берег.
Разумеется, то была не Исеулт. Мы с Исеулт переночевали в занавешенной плащом тесной дыре под рулевой площадкой, и Леофрик разбудил меня на рассвете, опасаясь, что пропавшая женщина поднимет против нас местных жителей.
– Мы не задержимся здесь надолго! – лишь пожал плечами я в ответ.
Но мы остались в бухте на весь день.
Я хотел подкараулить суда, огибающие побережье, и вскоре увидел такие суда, но их было два, а я не мог напасть сразу на два. Оба судна шли под парусами, подгоняемые юго-западным ветром, оба были датскими (а может, норвежскими), и на обоих было полно воинов. Они, должно быть, приплыли из Ирландии или с восточного побережья Нортумбрии и, без сомнения, собирались присоединиться к Свейну в надежде захватить хорошие земли западных саксов.
– Бургварду следовало бы привести сюда весь флот, – сказал я. – Он бы разорвал этих ублюдков в клочья.
В тот же день явились два всадника, чтобы на нас посмотреть. У одного из них на шее поблескивала цепь: свидетельство того, что он важная персона, но ни один из них не рискнул ступить на усыпанный галькой берег. Всадники понаблюдали за нами из спускавшейся к бухте маленькой долины и через некоторое время ускакали прочь.
Солнце уже садилось, но, поскольку стояло лето, дни были длинными.
– Если они приведут сюда людей… – проговорил Леофрик, когда всадники ускакали, но не закончил свою мысль.