— Свейн пугает меня, — внезапно признался он.
— Он страшный человек, — согласился я.
— Он умный. Умный, сильный и неистовый.
— Датчанин, — сухо проговорил я.
— Свейн безжалостный, — продолжал Харальд.
— Безжалостный, — кивнул я. — И неужели ты думаешь, что, если накормишь его, снабдишь лошадьми и дашь ему кров, он оставит тебя в покое?
— Нет, — ответил шериф, — я так не думаю, но Одда в это верит.
Значит, Одда был дураком. Он пригрел волчонка, чтобы тот разорвал его в клочья, когда окрепнет.
— Почему Свейн не отправился маршем на север, чтобы присоединиться к Гутруму? — спросил я.
— Не знаю.
А вот я знал почему. Гутрум был в Англии уже несколько лет. Он пытался взять Уэссекс и раньше — и потерпел неудачу, но сейчас, всего в полушаге от победы, медлил. Гутрум Невезучий — так его звали, и я подозревал, что он не слишком изменился. Он был богат и командовал большим войском, но был осторожен.
Свейн же, пришедший из скандинавских поселений в Ирландии, был совершенно другим человеком. Моложе Гутрума, не такой богатый, за ним шло меньше людей, но он, без сомнения, был гораздо лучшим воином, чем Гутрум. А теперь, лишившись кораблей, Свейн стал слабее, но уговорил Одду Младшего дать ему убежище и копил силы, чтобы встретиться с Гутрумом достойно — предстать перед ним не побежденным полководцем, нуждающимся в помощи, но могучим командиром его войска.
«Свейн, — подумал я, — куда опаснее Гутрума, а тут еще Одда Младший льет воду на мельницу врага».
— Завтра, — сказал я, — мы начнем собирать фирд. Таков королевский приказ.
Харальд кивнул. Я не мог видеть его лица в темноте, но чувствовал, что шериф не рад такому приказу. Однако как человек разумный он должен был понимать, что Свейна надо выгнать из графства.
— Я разошлю посланцев, — сказал шериф. — Но Одда может помешать сбору фирда. Он заключил со Свейном соглашение и не захочет, чтобы я нарушил его. Люди послушаются олдермена, а не меня.
— А как насчет его отца? — спросил я. — Послушаются ли люди его?
— Послушаются, — кивнул Харальд, — но его отец тяжело болен. Это чудо, что он вообще жив.
— Может, он жив потому, что с ним нянчится моя жена?
— Да, — ответил Харальд и замолчал. Теперь я чувствовал в его поведении нечто странное, и это меня встревожило. Шериф явно чего-то недоговаривал. — Твоя жена хорошо о нем заботится, — закончил он неловко.
— Одда Старший — ее крестный отец.
— Да.
— Я рад снова видеть Милдрид, — сказал я, не потому что это было правдой, а потому что это следовало сказать. — И рад, что смогу увидеть своего сына, — добавил я более искренне.
— Твоего сына, — ровным голосом произнес шериф.
— Он же здесь, верно?
— Верно.
Харальд вздрогнул. Он отвернулся, чтобы посмотреть на луну, и я уж думал, что он ничего больше не скажет, но потом собрался с духом и снова посмотрел на меня:
— Твой сын, лорд Утред, на кладбище.
У меня ушло несколько биений сердца на то, чтобы понять смысл сказанного, а поняв, я почувствовал сперва только безмерное удивление и прикоснулся к своему амулету-молоту.
— На кладбище?
— Вообще-то не мне следовало бы рассказывать тебе об этом.
— Говори! — воскликнул я, и мой голос стал похож на рычание Стеапы.
Харальд уставился на окропленную лунным светом реку, серебристо-белую под черными деревьями.
— Твой сын мертв, — сказал он. — Малыш подавился и умер.
— Подавился? Чем?
— Галькой, — сказал Харальд. — Маленькие дети тащат в рот все подряд. Должно быть, он подобрал гальку и проглотил ее.
— Гальку? — переспросил я. — И никто этого не заметил?
— С ним была женщина, но… — Голос Харальда замер. — Она пыталась его спасти, но ничего не смогла сделать. Бедняжка умер.
— В день святого Винсента, — сказал я.
— Ты знал?
— Нет, — ответил я. — Не знал.
А ведь именно в день святого Винсента Исеулт протащила маленького Эдуарда, сына короля Альфреда, через земляной тоннель. Помните, как она сказала, что в это самое время где-то должен был умереть ребенок, чтобы наследник короля-изгнанника мог жить. И вот, оказывается, умер мой сын. Утред Младший, которого я едва знал. Эдуарду стало легко дышать, а мой Утред дергался, извивался, боролся за каждый вдох — и умер.
— Поверь, мне очень жаль, — сказал Харальд. — Не я должен был рассказать тебе об этом, но тебе нужно было узнать обо всем перед тем, как ты снова увидишься с Милдрит.
— Она меня ненавидит, — произнес я тусклым голосом.
— Да, ненавидит. Это правда. — Он помолчал. — Я думал, бедняжка сойдет с ума от горя, но Господь ее уберег. Она говорила, что хотела бы…
— Хотела бы чего?
— Присоединиться к сестрам в Кридиантоне. Когда уйдут датчане. Там есть маленький монастырь.
Мне было плевать, что сделает Милдрит.
— И мой сын похоронен здесь?
— Под тисовым деревом. — Харальд повернулся и показал. — Рядом с церковью.
«Я оставлю его лежать там, — подумал я. — Пусть лежит в своей маленькой могиле в ожидании хаоса конца мира».
— Завтра мы соберем фирд, — решительно сказал я. Потому что нам предстояло спасти королевство.
Священников призвали в дом Харальда, и они написали приказ о сборе фирда. Большинство танов не умели читать, да и многие из их священников, вероятно, с трудом могли разобрать несколько слов, но посланцы расскажут, о чем говорится в пергаментах. Таны вооружат своих людей и приведут в Окмундтон. Восковая печать на пергаментах придавала им весомость, печать изображала оленя — знак Одды Старшего.
— На это уйдет неделя, — предупредил меня Харальд, — на то, чтобы большинство фирда сюда добралось, а молодой олдермен попытается вставить нам палки в колеса.
— И что именно он сделает?
— Полагаю, велит танам не обращать внимания на приказ.
— А что сделает Свейн?
— Попытается нас убить, — предположил шериф.
— И у него есть восемь сотен человек, которые могут очутиться тут уже завтра, — сказал я.
— А у меня всего тридцать, — уныло заключил Харальд.
— Но у нас есть укрепления, — указал я на известняковый холм с палисадом.
Я не сомневался, что датчане придут. Созывая фирд, мы им угрожали, а Свейн был не таким человеком, чтобы закрыть глаза на угрозу. Поэтому пока посланцы спешили на север и юг, людям в городе было велено отнести самые ценные свои пожитки в форт у реки. Некоторые взялись укреплять палисад, другие отвели скот на возвышенность, в торфяники, чтобы датчане не могли угнать животных, а Стеапа обошел все ближние поселения и потребовал от мужчин, способных сражаться, явиться со своим оружием в Окмундтон.
К полудню того же дня в крепости собралось больше восьмидесяти мужчин. Некоторые из них были воинами, но большинство не имели другого оружия, кроме топора, хотя издали, от подножия холма, выглядели достаточно грозно.
Женщины принесли в крепость еду и воду, и большинство горожан, несмотря на дождь, решили спать здесь из страха, что датчане явятся посреди ночи.
Одда Старший отказался прийти в крепость, заявив, что слишком болен и слаб и, если ему суждено умереть, он умрет в доме Харальда. Мы с шерифом попытались его уговорить, но он не слушал.
— Милдрит может пойти, если хочет, — сказал Одда.
— Нет, — ответила она.
Милдрит сидела у постели крестного, крепко сжав руки, прикрытые рукавами серого платья, и пристально смотрела на меня. В ее глазах был вызов — пусть я только осмелюсь приказать ей бросить Одду и отправиться в крепость!
— Мне жаль, — произнес я ей.
— Чего именно?
— Жаль нашего сына.
— Ты не был ему отцом! — обвиняюще сказала моя жена, и глаза ее сверкнули. — Ты хотел, чтобы он стал датчанином! Ты хотел, чтобы он стал язычником! Тебе наплевать было на его бессмертную душу!