Физически я быстро поправился, только скучал. До косовицы было еще далеко и поневоле приходилось лодырничать. Цветущие яблони и груши, ароматные ночи и пение соловьев опьяняли меня, но и в то же время безжалостно подчеркивали мое полное одиночество.
В это лето в нашей деревне появились новые люди. В качестве дачника сюда приехал отставной учитель гимназии Белецкий. Он был вдов и жил с шестнадцатилетней дочерью. Я познакомился с ними случайно -- во время освящения нового здания земской школы, куда они пришли из любопытства. И раскаиваться в этом знакомстве мне не пришлось. Белецкий оказался очень интеллигентным и даже ученым человеком. Его дочь Надя была настоящая красавица, но бедняжка с детства ходила на костылях. Говорила Надя очень мало и часто без всякой видимой причины краснела, много читала и должно быть много думала.
Ни в друзья, ни в поклонники такой девушки я не годился. Беседуя с ее отцом, я часто поглядывал на хорошенькое, точно восковое личико Нади и переживал в эти секунды какую-то особенную, хорошую радость.
Случалось, что они приглашали меня обедать, и я проводил время в их скромном домике под соломенной крышей с утра и до позднего вечера.
Каким-то особым инстинктом Блэк всегда знал, что я иду именно к учителю, и хотя бежал впереди, но безошибочно поворачивал за плотиной направо к Белецким, а не налево -- в поле.
Надя оказалась первым и единственным существом, которому он позволял себя ласкать. Это всегда меня удивляло. Однажды я заметил даже, что Блэк лизнул ей руку.
Перед заходом солнца он подходил ко мне, останавливался на почти-тельном расстоянии и если видел, что я не собираюсь домой -- убегал один.
Кажется, это было в середине мая. Я засиделся у Белецких до часу ночи. Блэк уже давно был дома. Пели соловьи, серебряная луна ныряла в облаках, освещая деревья и соломенную крышу домика. Мы с учителем горячо спорили о современной литературе, которой он не признавал. На секунду я взглянул на все время молчавшую Надю и увидел, что она очень бледна, -- вероятно, устала, слушая нашу болтовню. И хотя самовар уже давно потух, -- как хозяйка, она не решалась встать из-за чайного стола.
Я взял фуражку, попрощался с этими милыми людьми и, размахивая своей толстой грушевой палкой, тихо пошел через плотину к своей усадьбе.
Дворовые собаки бросились ко мне ласково, виляя хвостами. Силуэт Блэка виднелся на крыльце, он только поднял голову и снова положил ее на свои две стройные передние лапки.
Все люди давно спали. Захотелось и мне поскорее в постель. Я поднялся по трем ступенькам и увидел, что Блэк лежит как раз перед дверью, которую нельзя было отворить, не прогнав его.
-- Ну, ступай себе -- сказал я ему как можно ласковее. Он не пошевельнулся.
-- Пошел же вон! -- произнес я уже строже.
Блэк поднял на меня глаза и зарычал.
Меня это разозлило.
-- Ты думаешь, что я буду с тобой еще долго церемониться?! -- крикнул я и, почти неожиданно для самого себя, изо всей силы ударил его палкой, не поглядев даже, куда придется удар. Конец палки с железным наконечником -- как мне показалось -- едва задел его по морде, чуть ниже лба.
К моему удивлению, Блэк и после этого не пошевельнулся. Я нагнулся и взял его за переднюю, показавшуюся мне особенно тяжелой, лапку. Блэк не зарычал. Я взял его за заднюю и слегка потянул.
Всей спине моей вдруг стало жарко и в одно мгновение я понял, что Блэка уже нет, что я его убил. И сейчас же я вспомнил слова своего приятеля, сказанные в прошлом году: -- "те существа, которых ждет лучшее, умирают просто и без страдания, а предчувствующие, что им будет хуже, всегда долго мучаются, прежде чем расстаться с телесной оболочкой".
Удар по переносью, вероятно, произвел кровоизлияние в мозг и смерть Блэка была мгновенной. Мне вдруг до слез стало жалко моего странного, серьезного пса. Я еще раз поглядел на труп Блэка, оттащил его в сторону, отворил дверь и пошел к себе в кабинет. До самого рассвета не спалось, и невыносимо разболелась голова...
Утром пришел приказчик и сказал, что Блэка, вероятно, кто-нибудь отравил, потому что никаких повреждений или укусов на его теле нет, а между тем собака мертва. Я объяснил ему, в чем дело, и велел распорядиться, чтобы в саду возле беседки была вырыта яма. Своими руками я опустил Блэка в эту яму и своими руками засыпал ее.
Совесть меня не мучила, но я не мог выпить кофе и не мог больше выносить одиночества. В девять часов я снова пошел к Белецким.
Надя сидела в кресле-качалке и что-то вышивала. Ее отца не было.
-- Здравствуйте, -- сказал я.