— Почему мы не могли пробраться через боковую дверь? — бормочу я, обводя взглядом ряды враждебно настроенных лиц.
— Блэкторны не прячутся и не скрываются, — говорит тетушка Ди. — Возьми меня за руку, Беа.
Они вдвоем ведут нашу процессию по главному проходу к — разумеется — первой скамье. Семья из четырех человек, сидевшая там, тут же встает и переходит на другое свободное место. Мы садимся, и деревянные скамьи стонут в неестественной тишине.
Как только мы устраиваемся поудобнее, тетушка Ди машет рукой отцу О'Брайену, разрешая ему продолжить.
Он сердито смотрит на нее.
А Давина улыбается в ответ.
Не могу поверить, что они каждую неделю устраивают это безумие.
После неловкой паузы старый священник прочищает горло. И, обращаясь к прихожанам, говорит: — Помилуй нас, Господи.
За исключением четырех молчащих женщин на первой скамье, все присутствующие отвечают хором: — Ибо мы согрешили против Тебя.
Священник простирает руки и взывает к небесам: — Яви нам, Господи, Свою милость.
— И даруй нам Твое спасение, — так же хором произносят прихожане.
— Да смилуется над нами всемогущий Бог, да простит нам наши грехи и дарует нам жизнь вечную.
По какой-то причине тетушку Ди забавляет последняя часть. Глядя на гигантский крест с пригвожденным к нему Иисусом на стене за алтарем, она весело качает головой.
Прихожане хором произносят «Аминь», а затем снова замолкают.
Отец О'Брайен смотрит на открытую Библию на кафедре, на мгновение задумывается, а затем начинает яростно перелистывать страницы. Он поднимает глаза и бросает на нас апокалиптический взгляд из-под нахмуренных седых бровей.
— Отрывок из Книги Откровения.
Тетушка Э вздыхает.
Далее следует поразительно жестокий, кровавый и удручающий рассказ о конце света, который почему-то еще и невероятно скучный.
К тому времени, как священник заканчивает, я с удовлетворением замечаю, что Беа сомневается в том, что якобы «любящий» бог мог причинить столько страданий людям, которых он создал, о чьих грехах и окончательном проклятии он якобы знал с самого начала, когда создавал их. Это значит, что концепция свободы воли — шутка, а Бог не кто иной, как садист.
Я досиживаю до конца службы, гадая, почему я так стремилась попасть в это место, которое, похоже, предлагает только веские причины для того, чтобы стать атеистом.
Затем проповедь заканчивается, и всем пора уходить.
Но я не встаю. Я не просто так решила прийти сюда сегодня, но я до сих пор не знаю, зачем, поэтому решаю остаться здесь, пока не выясню этого.
Я прошу тетушек отвести Беа домой, говоря, что хочу прогуляться. Они считают, что небольшая прогулка пойдет мне на пользу, и без возражений соглашаются. Я целую дочь, а затем смотрю, как моя семья уходит. Прихожане нервно расступаются перед ними, словно боятся, что болезнь Блэкторнов заразна.
Наконец церковь пустеет, и остаюсь только я и бедный Иисус на своем кресте.
Я изучаю его.
Художник, который его вырезал, должно быть, хотел придать ему изможденный вид, но вместо этого он выглядит виноватым. Ему стыдно.
Может, дело в набедренной повязке. Мне бы тоже было неловко находиться в таком виде в церкви.
— Для вас еще не слишком поздно.
От этого голоса я вздрагиваю. Затем оборачиваюсь и вижу отца О'Брайена, стоящего в конце ряда.
Его руки спрятаны под облачением. Они также скрывают его обувь, придавая ему тревожный омерзительный вид. Бестелесная голова в вышитой простыне, парящая над землей.
— Прошу прощения?
— Я сказал, что для вас еще не слишком поздно, Мэй. Вы еще можете спастись.
— Вы меня помните?
В его глазах невыразимая печаль, как будто он знает обо мне что-то такое, чего не знаю я, и это действительно не сулит ничего хорошего.
— Конечно, я помню дочь Элспет. Ваша мать была верующей. Она надеялась, что и вы будете такой же.
— Верующей в…?
— В Бога.
— А. В Него.
— Вы говорите об этом с разочарованием.
— Я бы отреагировала так же, если бы вы сказали мне, что она верила в Санта-Клауса или Динь-Динь.
— Вот только ни один из них не смог спасти ее бессмертную душу от проклятия. И в отличие от Динь-Динь, Богу не нужна чья-то вера, чтобы существовать.
В его словах чувствуется самодовольство. Он может дать фору Ронану.
Мы смотрим друг на друга в неловком молчании, пока мое любопытство не берет верх.