Я возвращаю рамку на свое место на комоде и иду через комнату к гардеробной. Но когда открываю дверь и включаю свет, меня встречает все та же тишина. Бабушкина одежда висит аккуратными рядами. Под ней выстроились в ряд двенадцать пар удобной обуви.
Внутри никто не прячется.
Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь, когда мой ботинок задевает что-то на полу рядом с дверью. Это толстая книга в черном кожаном переплете с металлическими застежками и вырезанным на обложке дубом. Должно быть, она упала с верхней полки, где стоят еще несколько книг.
Был ли тот глухой удар, который я услышала, звуком падения книги с полки?
Я наклоняюсь и поднимаю ее, удивляясь ее тяжести, а открыв обложку, обнаруживаю бабушкин дневник. Я узнаю ее характерный наклонный, похожий на паутину почерк.
Улыбаясь, я листаю страницы, пропуская датированные записи, небольшие рисунки и рецепты чаев и настоек. Затем слышу слабый звук холодного металлического смеха, эхом разносящийся по дому. Он звучит издалека, но от него бросает в дрожь. Это смех лишен эмоций.
Когда я поднимаю голову, чтобы лучше расслышать, звук резко обрывается. В комнате снова становится тихо.
Я в смятении протягиваю руку и кладу дневник между двумя другими книгами на полке. Я выхожу из гардеробной и хмурюсь, увидев, что дверь в спальню закрыта. Я не помню, чтобы закрывала ее, но, должно быть, так и было.
Когда я берусь за дверную ручку, она не поворачивается.
Я пытаюсь повернуть ее и покрутить, но упрямая штука не поддается. Уперев руки в бока, я вздыхаю и оглядываю спальню в поисках чего-нибудь, чем можно было бы взломать замок. Не найдя ничего подходящего, я раздражаюсь и пинаю дверь снизу.
Внезапно она поддается и с тихим щелчком открывается, а затем распахивается шире со слабым, неохотным вздохом.
Мне становится еще тревожнее. Я стою и смотрю на ручку, а потом спускаюсь вниз за чем-нибудь покрепче воды, чтобы уснуть.
На верхней площадке я выглядываю в окно и замираю.
За железными воротами в конце подъездной дорожки стоит мужчина и смотрит на дом. Он высокий, с широкими плечами, одет во все черное. Его одинокая фигура могла бы стать частью пейзажа, настолько он неподвижен.
Наконец, мужчина двигается.
Сквозь сложенные лодочкой ладони пробивается слабый свет, освещая его лицо. Кончик сигареты светится оранжевым, когда он затягивается. Потом мужчина запрокидывает голову и выпускает в воздух три идеальных кольца дыма.
У меня внутри все сжимается. Пульс учащается. Затем меня захлестывают эмоции, и мне приходится стиснуть зубы, чтобы не поддаться им, настолько они сильны.
Пригладив ладонями подол ночной рубашки, я бесшумно спускаюсь по лестнице на первый этаж. Беру вязаное одеяло с дивана, накидываю его на плечи и как можно тише открываю и закрываю входную дверь.
С бешено колотящимся сердцем я иду босиком по грунтовой дороге.
Мужчина спокойно курит и ждет меня у ворот. Когда я подхожу, он не сводит глаз с моего лица.
Его глаза цвета бледного арктического льда. Они окружены густыми темными ресницами. Его чернильно-черные волосы ниспадают с макушки почти до плеч. У него волевой подбородок, полные губы, а горящий взгляд сулит и ад, и искупление.
Он поражает, как картина Караваджо, драматическими контрастами божественного света и бархатистой тени, а каждая мышца даже в состоянии покоя наводит на мысль о насильственных действиях.
Именно он первым научил меня тому, что самые прекрасные вещи в природе — это те, что убьют тебя быстрее всего.
В десяти шагах от ворот я останавливаюсь. Не знаю, дрожу ли я от ночного холода или от жара его взгляда.
— Ронан Крофт.
— Мэйвен Блэкторн. Есть какая-то причина, по которой мы ведем себя так официально?
— Да. Я предпочитаю притвориться, что мы никогда не встречались. Что ты здесь делаешь?
Он наклоняет голову и разглядывает меня. На его полных губах появляется едва заметная язвительная улыбка.
— Угадай. Даю тебе три попытки.
Боже, этот голос. Мед и дым, бархат и грех, грубый, но в то же время мягкий и соблазнительный. Это чистый секс.
Мне следовало взять пистолет.
— Тебе нужно уйти.
— Правда?
Ронан затягивается сигаретой и выпускает прямо в меня колечко дыма. Я не вздрагиваю, когда оно лениво приближается, расширяясь и покачиваясь, пока не останавливается в полуметре от моего лица, а затем рассеивается.
— Это отвратительная привычка.
— Бывало и хуже.
— Разве я этого не знаю.
Он прислоняется плечом к калитке и улыбается. Я не могу решить, чего мне хочется больше: хватить немного земли и швырнуть в него или стереть эту ухмылку с его высокомерного лица.