Давина оглядывается на меня через плечо, а вернувшись к готовке, перестает напевать.
В окно кухни я вижу во дворе Кью, который рубит дрова. Он не выглядит достаточно сильным, чтобы поднять над головой книгу, не говоря уже о топоре, но, как и многое другое в поместье Блэкторн, его внешность обманчива. Кью одним мощным ударом раскалывает бревно, а затем бросает поленья в небольшую кучку рядом с собой.
До этого момента мне и в голову не приходило, что рубить дрова в потрепанном шерстяном пальто, похожем на оперную накидку, может показаться странным. С другой стороны, всё в моей семье странное и всегда было таким.
Я нюхаю чай, который Эсме поставила передо мной, и стараюсь не морщиться от резкого запаха, который щекочет мне ноздри. Чай острый, травяной и почему-то кислый.
— У нас, случайно, нет кофе?
— Я приготовила эту травяную смесь специально для тебя.
Ее напряженный тон и мрачный взгляд говорят о недовольстве, и о том, что мои слова были восприняты как оскорбление ее гостеприимства, поэтому я улыбаюсь и не обращаю на это внимания.
— Доброе утро.
Я оборачиваюсь и вижу свою дочь, которая стоит в дверях кухни в пижаме и сонно трет глаза кулаком.
— Доброе утро, милая, — произношу я, радуясь, что она меня отвлекла.
Беа зевает. Подойдя к столу, она плюхается на стул рядом со мной и застенчиво улыбается Эсме.
— Доброе утро.
— И тебе доброе утро, голубка.
Давина оборачивается, стоя у плиты, и улыбается Беа.
— Хочешь блинчики, дорогая?
Дочь смотрит на сковороду на плите и удивленно моргает.
— То есть ты их приготовила?
— Конечно, я их приготовила. А как еще они могли появиться?
Беа с вожделением смотрит на блинчики.
— Мама никогда не готовит. Разве что замороженную пиццу или что-то в этом роде. На завтрак я всегда ем хлопья.
Когда Давина неодобрительно смотрит на меня, я начинаю защищаться.
— У меня нет времени готовить. Я слишком занята на работе и учебой Беа. Кроме того, в радиусе полутора километров от нашей квартиры есть десятки отличных ресторанов с доставкой.
Давина открывает шкаф, достает тарелку и с помощью лопатки перекладывает на нее три блинчика. Затем ставит тарелку перед Беа вместе с вилкой.
Когда я смотрю, как дочь сидит на том месте, где я в детстве всегда сидела за столом во время еды, меня снова охватывает странное предчувствие. Это как дежавю, только мрачнее и с зубами.
Я напоминаю себе, что скоро мы будем в безопасности, в Нью-Йорке, далеко от этого дома со всеми его тайнами и от этого города со всеми его скрытыми ловушками.
Давина, сжалившись надо мной, меняет тему.
— Мы хотели бы приехать в похоронное бюро в десять. Ты скоро будешь готова?
— В десять? Разве прощание с бабушкой не начинается в одиннадцать?
Тетя делает короткую, но многозначительную паузу.
— Мы хотим побыть с мамой наедине, чтобы попрощаться, прежде чем начнется этот цирк.
Я бы спросила, зачем они вообще все это устроили публично, если так беспокоятся о приватности, но я уже знаю ответ.
Возможно, они и изгои в городе, но тетушки слишком горды, чтобы прятаться.
Кью входит на кухню с охапкой дров в руках. Он приветственно кивает Беа, а затем устремляет на меня свой пронзительный темный взгляд.
Я слегка приподнимаю подбородок, чтобы дать ему понять, что ему не о чем беспокоиться. Я не спущу с Беа глаз. Солстис хоть и небольшой город, но в нем достаточно места, чтобы потеряться.
Потеряться и так и не быть найденным.
Без четверти десять мы встречаемся в фойе — четыре молчаливые дамы в черном, ожидающие, пока Кью подгонит «Кадиллак».
Лакированные туфли Беа отполированы до зеркального блеска. Ее непослушные волосы заплетены в косу, как и мои. Она выглядит еще меньше, чем обычно, ее хрупкая фигура теряется в шерстяном пальто длиной до колен, которое она достала из одного из многочисленных шкафов в доме.
Когда-то, очень давно, это пальто принадлежало мне. А до этого принадлежало моей матери, а до нее — ее матери.
Этот дом так просто не отпускает вещи.
— У вас красивые платья, — говорит Беа.
— Спасибо, дорогая. — Давина смотрит на меня. — Что ты об этом думаешь?
Я на мгновение задерживаю взгляд на их длинных строгих платьях, расшитых бисером, и изысканных головных уборах.
— Думаю, если бы вы хотели изобразить элегантных викторианских пчеловодов в трауре, вы бы справились.
Тетя поднимает руку в перчатке к широким полям шляпы с вуалью и улыбается.
— Я знала, что ты произнесешь что-нибудь остроумное, чтобы поднять нам настроение.