Не найдя их, он настаивает: — Но почему тебя это волнует, если ты считаешь меня таким злодеем?
— Нет, теперь моя очередь. Что это за болезнь у тебя?
По его лицу пробегает тень. Его глаза темнеют. Он на мгновение задумывается, а затем неохотно отвечает.
— У нее нет названия. В медицинской литературе нет подобных случаев. Так же нет ни одного подобного случая за пределами нашей семьи. Мы считаем, что это генетическая мутация, но не можем определить ее в нашей ДНК.
Мой пульс учащается. В голове роятся сотни вопросов, но сейчас его очередь спрашивать, поэтому я прикусываю язык и молчу, думая о Беа и о том, что эта мутация может значить для нее.
Как только мы вернемся в Нью-Йорк, я заставлю ее пройти все необходимые обследования.
Не отпуская мой подбородок, Ронан начинает задумчиво поглаживать большим пальцем мою челюсть, лениво проводя им по коже, и мне становится трудно дышать.
Его внимание приковано к моим губам, он говорит: — Когда мы впервые разговаривали после твоего возвращения домой, ты сказала, что ненавидишь меня. Это все еще правда?
Я делаю глубокий вдох и, помедлив, качаю головой.
— Произнеси это вслух. Я хочу услышать, как ты это говоришь.
Что-то в его мрачном, напряженном голосе заставляет меня дрожать. Не от страха, а от неловкости. Я шепчу: — Это неправда. Я тебя не ненавижу. Я бы хотела, но не ненавижу. И никогда не ненавидела.
Грудь Ронана расширяется на вдохе. Его челюсть напрягается, а губы сжимаются. Во взгляде снова появляется сдержанность, как будто он огромным усилием воли держит себя в руках. И то лишь с трудом.
Я облизываю губы и набираюсь смелости.
— Ты знал, что я работаю в музее, когда обратился с просьбой предоставить доступ к нашей коллекции чешуекрылых?
Он отвечает мгновенно.
— Нет. Я не занимаюсь такими вещами. Эту работу выполняют специальные команды, которые находятся гораздо ниже меня по служебной лестнице. Если бы я знал, где ты, я бы пришел к тебе.
Ронан опускает руку и обхватывает мое горло. Я напрягаюсь, прекрасно понимая, что он может легко причинить мне вред, если захочет. Но я не пытаюсь вырваться. По какой-то необъяснимой причине это легкое давление на мое горло возбуждает меня.
Он каким-то образом чувствует это и сжимает меня крепче, прижимая к себе. И опустив голову, хриплым голосом шепчет мне на ухо: — Если бы я знал, где ты, детка, никакие демоны ада не смогли бы меня остановить.
Его голос звучит искренне. Или это снова мое воображение играет со мной злую шутку?
Ронан поднимает голову и бросает на меня вызывающий взгляд, склонив голову набок. Наши лица находятся в нескольких сантиметрах друг от друга.
— Твоя очередь. И я полагаю, ты знаешь вопрос.
Его большой палец прижат к моей сонной артерии, так что он наверняка чувствует, как бешено она пульсирует. Я сглатываю, мое тело трепещет от его прикосновений, а по венам словно бежит дикая лесная кровь.
Это происходит каждый раз, когда Ронан прикасается ко мне. Мое тело реагирует независимо от моей воли. Я не понимаю этого, и это меня пугает, особенно потому, что, кажется, становится только хуже.
Я чувствую себя чужой самой себе. Мне кажется, будто я поглотила саму себя, как Уроборос14, пожирающий собственный хвост и обрекающий себя на гибель, чтобы возродиться и повторить все сначала.
Мы с Ронаном можем вечно кружиться в этом замкнутом круге, в бесконечной борьбе, в которой мы толкаем и тянем друг друга, в бесконечном цикле толчков и парирований, финтов и выпадов, если только один из нас не решит перестать танцевать, как фехтовальщики на дуэли, которыми мы всегда были, и не разорвет этот круг.
Но мне нужно защитить кое-что ценное, и я скорее отдам свою жизнь, чем рискну ее.
Мой голос звучит хрипло от волнения.
— Беа — это все самое лучшее во мне, лучшее, что я когда-либо делала или сделаю, и я никогда ее не отдам. Никогда. Я буду защищать ее до последнего вздоха и убью любого, кто попытается ее забрать. Я говорю это, чтобы не было недопонимания. Если ты собираешься ее отнять, даже Бог не сможет уберечь тебя от меня.
Ронан медленно кивает, не сводя с меня взгляда, затем наклоняется и нежно целует меня в губы.
Даже от этого легкого прикосновения меня бросает в дрожь.
— Я даю тебе три дня. Покинь Солстис до заката третьего дня, и я отпущу вас обоих. Даю слово, что не буду пытаться тебя остановить и не последую за тобой. Это будет конец.