— Хорошо, — тихо произнёс Арис, чувствуя, как внутри сжимается узел тревоги. Он ненавидел эти разговоры наедине. Каждый раз, когда отец звал его в кабинет, это означало одно из двух: либо очередной строгий выговор за недостаточно высокие оценки, либо очередное «важное» решение, касающееся его будущего — выбор университета, стажировки или круга общения.
Они поднялись по широкой лестнице с мраморными ступенями, отполированными до зеркального блеска. Отец шёл впереди, уверенно, будто хозяин не просто дома, но и всего мира. Он остановился у массивной двери кабинета, инкрустированной редкими породами дерева, дождался, пока Арис подойдёт, и лишь тогда открыл её плавным движением.
Арис переступил порог, ощущая знакомый запах полированного дерева и кожи, смешанный с лёгким ароматом дорогого табака, который отец позволял себе лишь в кабинете. Отец щёлкнул замком, отрезав их от остального дома, и прошёл к своему столу — монументальному, из тёмного дуба, заваленному документами, папками и дорогими письменными принадлежностями: серебряной чернильницей, перьевой ручкой с золотым пером, пресс‑папье из малахита.
Арис остался стоять напротив, глядя на отца, который неспешно опустился в кресло с высокой спинкой, скрестил руки на груди и устремил на сына пронзительный взгляд. В воздухе повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь тиканьем старинных часов на полке.
Отец достал из ящика стола лист бумаги и резко протянул его сыну. Бумага чуть задрожала в его напряжённой руке.
— Объяснись! — голос прозвучал как удар хлыста, эхом отразившись от высоких стен кабинета. — Пока я был в отъезде, ты совсем от рук отбился!
Арис взглянул на отчёт. Школьный бланк с колонками оценок — серые, почти унылые цифры, явно ниже среднего. В груди сжалось: он знал, что это будет поводом для очередного разноса. Но сил оправдываться не было.
— Пап, можешь не начинать с ругани, когда я только пришёл? — произнёс он ровным тоном, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Я очень устал. В эти дни я плохо спал. Пойду в комнату. На ужин не ждите.
— Стой! — отец хлопнул ладонью по столу так, что зазвенели хрустальные подставки для ручек. — Я ещё не закончил.
Арис замер, сжимая и разжимая кулаки. В висках стучало. Он посмотрел в окно — за стеклом медленно опускались сумерки, окрашивая парк в багряные тона. Хоть бы туда, подальше от этого кабинета…
— Мы можем поговорить, когда я отдохну, — выдохнул он, чувствуя, как внутри нарастает ком из усталости и обиды. — Честно, сейчас я не в состоянии.
— Ты ещё и вздумал капризничать? — отец ткнул пальцем в отчёт, будто тыкал в самого Ариса. — Для начала объясни это. Как ты мог допустить такие результаты? Ты понимаешь, что это позорит нашу семью?
Арис молчал. Что тут сказать? Последние недели он действительно боролся с бессонницей — ночи напролёт смотрел в потолок, а днём клевал носом на уроках. Мысли путались, глаза слипались, а учителя, казалось, нарочно выбирали момент, когда он задремлет, чтобы вызвать к доске.
Но отцу этого не понять. Для него существует только чёткая система: отлично — хорошо, остальное — провал. Никаких полутонов, никаких оправданий.
— Прости, я исправлюсь, — наконец выдавил он, глядя в пол.
— Хотя бы чуть‑чуть будь похож на Лилу! — отец схватил лист с оценками, резко разорвал пополам и швырнул в мусорную корзину. Бумага, кружась, упала среди скомканных черновиков и пустых конвертов. — У тебя абсолютно нет никаких талантов. Будь добр, хотя бы учись нормально. От тебя одни проблемы.
Что‑то внутри Ариса надломилось. Слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать:
— Ты ничего не знаешь… Думаешь, мне так просто? Почему Лила для тебя всегда самая лучшая? Ты всегда относился ко мне иначе, хотя я твой родной сын. Почему презираешь меня? За что такое отношение?
— Щенок! — отец резко поднялся, и в тот же миг тяжёлая ладонь врезалась в щёку Ариса.
В ушах зазвенело. Щека загорелась, но боль была не столько физической, сколько душевной. Он не поднял руки к лицу, не вздрогнул — лишь сжал зубы.
В кабинете повисла тяжёлая тишина. Только тиканье старинных часов на полке нарушало её, отсчитывая секунды, которые тянулись бесконечно.
Отец опустился в кресло, провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть следы гнева. Затем холодно произнёс:
— Завтра же начнёшь дополнительные занятия с репетитором. И чтобы к следующей проверке оценок я видел прогресс. Иначе… — он сделал паузу, сверля сына взглядом, — иначе будешь жалеть.
Арис кивнул, не глядя на отца. Развернулся и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. В коридоре он прислонился к стене, глубоко вдохнул. Руки дрожали.
Он знал: это не конец. Завтра начнётся новый круг — репетиторы, упреки, бесконечная гонка за недостижимым идеалом. А пока… пока нужно просто дойти до комнаты. Закрыть дверь. И попытаться не думать о том, что даже дома он не чувствует себя в безопасности.
Он медленно поднялся по лестнице, мимо портретов предков в тяжёлых золочёных рамах, мимо ваз с свежими цветами, мимо бесшумных горничных, делающих вид, что не замечают его. В своей комнате он опустился на кровать, уставился в потолок.
За окном окончательно стемнело. Огни парка мерцали сквозь листву, но Арис не видел их. Перед глазами стоял образ отца — строгого, неумолимого, всегда ожидающего большего.
Вдруг резко завило в ушах — пронзительно, оглушительно, будто внутри головы взорвалась сигнальная ракета. Мир сузился до узкой щели. Арис судорожно втянул воздух, но его будто не хватало — каждый вдох был коротким, рваным, бесполезным.
Он заметался, пытаясь ухватиться за чтото реальное, но пальцы скользили по воздуху. Паника ледяной волной накрыла с головой. Мысли рассыпались в хаос: «Не могу… слишком громко…»
Арис закрыл уши руками, будто это могло заглушить внутренний шум. Но звон лишь усиливался, превращаясь в сплошной, разрывающий череп гул. Он прижался спиной к стене, сползая вниз, пока не оказался на полу. Ноги подкосились, тело дрожало, словно от удара током.
Он сжал ладони так крепко, что в ушах зазвенело ещё сильнее. Перед глазами поплыли тёмные пятна. В груди будто сдавило железным обручем — вдохнуть полностью не получалось, воздух вырывался рваными всхлипами.
Он попытался сосредоточиться на дыхании, но паника не отпускала. Тело не слушалось. Руки, прижатые к ушам, дрожали. В висках стучало: «Ты ничтожен. Ты не справляешься. Ты разочаровал его снова».
Комната поплыла перед глазами. Стены сжимались, потолок надвигался, будто собирался раздавить его. Ему казалось, он тонет — без воздуха, без опоры, без шанса всплыть.
Арис сжал зубы, пытаясь удержаться в сознании, но тьма уже подступала со всех сторон. Последнее, что он почувствовал, — холод пола под ладонями и глухой стук собственного сердца, замедляющегося, как остановившиеся часы.
И затем — тишина.