Когда взошло солнце, Зое стало легче. Ее окружала привычная обстановка, по дому сновали слуги. Вошел Сабас, и Зоя сначала не решалась встретиться с ним взглядом. Однако потом пристально уставилась на него. Что именно ему известно? Но ей не пристало объясняться со слугой, а Зое хотелось именно этого. Она боялась оставаться в одиночестве.
Следующей ночью кошмары повторились. На сей раз Арсений умирал дольше. И крови было больше. Его выпученные глаза смотрели прямо на Зою, он срывал с нее одежду, пока она не оказалась перед ним абсолютно обнаженной, беззащитной, с отвисшей грудью и отвратительно выпирающим животом. А Арсений все не умирал. Он полз за ней по полу, хватал за лодыжку своей похожей на птичью лапу рукой, и Зоя опять ощущала ужасную боль, как тогда, когда он вцепился в ее запястье.
Арсений собирался ее убить! Он так и сказал. У нее не было выбора. Ее действия были оправданы. Это была самооборона, на которую имеет право каждый человек! Она не совершила преступления!
Зоя снова проснулась в поту. Одежда прилипла к ее коже, и, как только женщина откинула покрывало и встала с постели, тотчас промерзла до костей. Дрожа всем телом, она опустилась на колени на мраморный пол и сложила руки в молитве. Костяшки ее пальцев молочно белели в свете свечи.
– Пресвятая Дева, Матерь Божья, – прошептала Зоя хрипло. – Если я согрешила, прости меня. Я сделала это только для того, чтобы отнять у него иконы, которые принадлежат народу. Прости меня, пожалуйста, отпусти мне грехи мои!
Она заползла обратно в постель, все еще дрожа от холода, но так и не смогла снова уснуть.
Следующей ночью все повторилось. На этот раз Зоя простояла на коленях дольше, перечисляя Пресвятой Богородице иконы, которые присвоил Арсений и все эти годы хранил у себя, – кроме тех, менее ценных и красивых, которые он продал. Любой легко может догадаться, кто стал покупателем, – тот, кто предложил больше денег. Как будто это имело какое-то значение!
На четвертый день Зоя услышала новости, о которых молилась. Арсения Вататзеса похоронили. Было объявлено, что он умер от кровоизлияния в желудке вскоре после того, как Зоя его навестила. Тело Арсения нашли слуги. Зоя внимательно прислушивалась, но никаких слухов не возникло. Ей удалось остаться безнаказанной!
Вывод был очевиден: Небеса ей благоволили; она стала инструментом в руках Господа. Остальное было лишь дурным сном, не более. Его следовало забыть, как и любую другую чепуху.
Завтра она пойдет и принесет дары Деве Марии в храме Святой Софии – Премудрости Божией. Она знает, что с ней благословение Господне. Свечей будет недостаточно, хотя она поставит их непременно – столько, что они осветят весь собор. Возможно, она отдаст храму одну из своих икон.
Глава 37
Джулиано Дандоло с радостью возвратился в Константинополь. Он был очарован этим городом, наполненным жизненной энергией, великодушным и снисходительным. Свободу мысли, которая здесь царила, можно было сравнить с вольным ветром, дующим с моря. С каждым приездом этот город привлекал его все больше и больше.
На этот раз Джулиано приехал в Константинополь по поручению Контарини, чтобы лично убедиться в том, что Византия наконец соблюдает требования, прописанные при заключении союза с Римом. Раньше она только обещала их выполнять, а на деле шла по своему пути.
То, что Джулиано наблюдал сейчас, должно было бы вселить в него надежду на успех нового Крестового похода, который пройдет через этот город, обреченный на штурм и разграбление. Но его родной Венеции этот поход принесет немалую выгоду. Однако Джулиано не чувствовал ни радости, ни гордости. Он знал, какой отчаянной может быть сила сопротивления, и у него появились дурные предчувствия. Главные противники союза были ослеплены, искалечены, изгнаны. Многие сбежали в отделившиеся от Византии области. Тюрьмы были переполнены. Михаила больше всего беспокоило то, что многие его близкие родственники стали активными участниками заговоров против него. Казалось, что его окружили со всех сторон.
Влахернский дворец был прекрасен, хотя и уступал роскошью и великолепием венецианским палаццо. Повсюду до сих пор были видны следы огня и разграбления. Джулиано не заметил ни грациозных скульптур из бледного мрамора, ни бесконечной игры света, которую привык наблюдать в залах венецианских дворцов.
Оставшись наедине с Михаилом, он осознал, что этот человек отличается необыкновенным самообладанием. На его лице можно было заметить усталость, но никак не страх. Император Византии разговаривал с венецианцем очень учтиво и даже остроумно. Джулиано невольно почувствовал к нему жалость и одновременно восхищался им. Если Михаила и можно было в чем-то обвинить, то только не в отсутствии мужества.