– Мне она тоже нравится, – сказал Никифорас. – Ты совершенно прав, многие вещи слишком вычурные. Иной раз мастер из кожи вон лезет, добиваясь внимания к своей работе. А в этой вазе чувствуется уверенность, понимание, какой она должна быть. Спасибо. Теперь она нравится мне еще больше.
– Я отрываю тебя от чтения? – спросила Анна, увидев на столе манускрипт.
– Да, я читал. Это об Англии, и, осмелюсь заметить, эту рукопись сочтут у нас крамольной. Но она действительно очень интересна. – Яркие глаза Никифораса внимательно изучали лицо лекаря.
Анна удивилась:
– Об Англии?
Ей эта страна казалась еще более варварской, чем Франция, и она сказала об этом евнуху.
– Я тоже так думал, – признался тот. – Но в 1215 году англичане написали великую Хартию. Она очень отличается от законов Юстиниана, потому что ее составили аристократы, а затем вынудили короля ее подписать, в то время как наши законы составлены императором. И тем не менее некоторые из их положений очень любопытны.
– Правда? – Анна изобразила на лице интерес.
Никифорас был слишком увлечен, и его бы расстроило ее безразличие.
– Больше всего мне понравилось изречение о том, что отсроченная справедливость равнозначна отказу в справедливости.
– Да, интересно, – согласилась Анна, чтобы сделать ему приятное, но потом поняла, что ее действительно заинтересовало это изречение. – Очень любопытно. Это правда. Ты именно это читал, когда я пришел?
– Нет, более позднее произведение. Ты слышал о Симоне де Монфоре, графе Лестере?
– Нет. – Анна надеялась, что рассказ об этом графе не займет много времени. – Он один из тех, кто составил хартию?
– Нет. – Никифорас намеренно положил рукопись текстом вниз. – Но ты пришел с какой-то конкретной целью, я вижу это по твоему лицу. Убийство Виссариона все еще не дает тебе покоя?
– Ты слишком хорошо меня изучил, – призналась Анна и почувствовала, что лукавит.
На самом деле евнух ничего о ней не знал. Ей тяжело было встречаться с ним взглядом – и в то же время удивляло, что это причиняло ей столь сильную боль. Анна заранее продумала, что именно скажет, отрепетировала разговор в деталях.
– И что же это? – спросил Никифорас.
И она принялась рассказывать, отбросив все то, что заготовила ранее.
– Полагаю, что был заговор, целью которого было убийство императора. Виссарион занял бы его место во имя спасения Церкви от союза с католиками. Кто бы ни убил Виссариона, он тем самым предотвратил переворот. И это было проявлением верности трону, а не государственной изменой. Его не следовало за это карать.
На лице Никифораса появилась глубокая печаль, причину которой Анна не могла понять.
– А кто участвовал в заговоре, кроме Антонина и Юстиниана?
Она ничего не сказала. Доказательств у нее не было, и, несмотря на то, что они замышляли, она не могла выдать их имена. Ведь тогда евнуху придется принимать меры. Их арестуют и будут пытать. Воображение Анны рисовало ужасные картины: обнаженное тело Зои, над которым глумятся, издеваются, снова жгут огнем… В любом случае она ничего не могла доказать.
– Я так и думал, что ты мне не скажешь, – проговорил Никифорас. – Наверное, я бы даже разочаровался, если бы это было не так. И Антонин хранил молчание, и Юстиниан, – его голос понизился до шепота и стал хриплым от боли, – даже под пытками.
Анна смотрела на Никифораса, и все ее тело сжалось от внезапной ужасной мысли.
– А его…
Она с трудом выталкивала слова сквозь сухие губы. Анна вдруг вспомнила слепое обезображенное лицо Иоанна Ласкариса. Юстиниан… Этого она вынести не могла.
– Мы его не калечили. – Сам того не желая, Никифорас принимал на себя часть вины. Он ведь приближенный императора. – Юстиниан не мог сказать нам, не попытаются ли они еще раз. А ты можешь?
Анна обдумала эту мысль, поворачивая ее так и эдак, рассматривая со всех сторон, но не нашла ответа.
– Нет, – призналась она наконец.
– Кем приходится тебе Юстиниан Ласкарис? Почему ты рискуешь, стараясь его спасти?
Анна почувствовала, как кровь приливает к лицу.
– Мы родственники.
– Близкие? – чуть слышно спросил Никифорас. – Он твой брат? Муж?
Время остановилось, замерло между двумя ударами сердца. Никифорас все знал, это можно было понять по его лицу. Глупо было отпираться.
Евнух ждал. В его глазах светилась такая нежность, что по щекам Анны полились слезы стыда за свой обман. Она опустила взгляд, не в силах смотреть на него и ненавидя себя за это.
– Он мой брат-близнец, – прошептала Анна.
– Ты Анастасия Ласкарис?
– Анна, – поправила она Никифораса, словно эта крупица правды имела значение. – Теперь Заридес. Я вдова.