– Правда? – откликнулся Анастасий. – Вы с нетерпением ждете ночи?
Римлянин остановился. Вежливость требовала, чтобы Анастасий сделал то же самое.
– Я говорил только об этих моментах, а не о том, что им предшествует и что за ними последует.
Во взгляде Анастасия промелькнул неподдельный интерес. Паломбара знал, что у евнуха темно-серые глаза, но сейчас, при свете заходящего солнца, они показались ему карими.
Легат улыбнулся.
– В этих тенях чувствуется нежность, – продолжил он. – Милосердие, которого нет в резком утреннем свете.
– Вас привлекает милосердие, ваше высокопреосвященство? – серьезно спросил Анастасий.
– Меня привлекает красота, – уточнил Паломбара. – Мне нравится нереальность мягкого приглушенного света – этакое приглашение помечтать.
Анастасий улыбнулся, и на его лице появилось мягкое, теплое выражение. Паломбара подумал, что он очень красив, – ни мужчина, ни женщина, но при этом и не гротескная карикатура на каждого из них.
– Иногда нужно помечтать, – объяснил легат торопливо. – Реальность сурова, и ее плоды не заставят себя ждать.
– Вы имеете в виду что-то конкретное? – Анастасий искоса взглянул на развалины башни; одна ее сторона обвалилась, и груду камней до сих пор не расчистили. – Вы, как и прежде, приехали сюда, чтобы убедить нас подчиниться Риму – не только в рамках договора, но и в глубине своих сердец?
– Карл Анжуйский ищет малейший повод, чтобы снова захватить Константинополь. И император это знает.
Анастасий кивнул:
– Едва ли он согласился бы подчиниться Риму, если бы угроза была менее серьезной.
Паломбара поморщился:
– Это слишком резкое замечание. Неужели плохо, что христианский мир объединится? Ислам поднимает голову на Востоке…
– Мы боремся с одним проявлением тьмы, принимая другое? – тихо спросил лекарь.
Паломбара поежился. Он спросил себя, действительно ли Анастасий видит это именно так.
– Чем же так отличаются Рим и Византия, что одно ты считаешь светом, а другое – тьмой? – спросил он.
Анастасий долгое время молчал.
– Все это гораздо тоньше. Между нашими верованиями существует миллион оттенков и полутонов, – сказал он наконец. – Я предпочел бы Церковь, которая учила бы состраданию, доброте, кротости, терпению, надежде, отречению от собственной непогрешимости, но чтобы в ней оставалось место для любви, смеха и мечты.
– Ты слишком многого хочешь, – мягко возразил Паломбара. – Неужели ты ожидаешь, что пастыри Церкви смогут обеспечить все это?
– Просто мне нужна Церковь, которая не будет загонять нас в узкие рамки, – ответил Анастасий. – Я верю, что Господь хочет, чтобы мы учились, дружили и, наконец, научились созидать. Это и есть основная цель человека: стать подобием Божиим. Все дети мечтают стать похожими на своих отцов.
Паломбара внимательно всматривался в лицо собеседника: он видел в нем надежду, внутренний голод и ранимость. Анастасий был прав. Его мысль была прекрасной, но вместе с тем очень острой.
Легат не верил в то, что византийская или Римская церковь способны принять такую идею. Нарисованная картина была слишком прекрасной, слишком безграничной, чтобы обычный человек мог ее воспринять. Чтобы о таком мечтать, нужно заглянуть в самое сердце Господа.
Но, возможно, Анастасию это удалось – и Паломбара позавидовал евнуху.
Они стояли в сумерках на берегу залива, за их спинами зажигались огни порта. Долгое время никто из них не произносил ни слова. Паломбара боялся, что Анастасий уйдет и он упустит шанс вызвать его на откровенность.
Наконец легат нарушил молчание:
– Император намерен спасти город от Карла Анжуйского, объявив союз с Римом, но он не может заставить своих подданных отказаться от старой веры, чтобы соблюсти видимость покорности, которая удовлетворила бы папу римского.
Евнух не ответил. Возможно, он понял, что это не вопрос.
– Несколько лет назад ты много расспрашивал об убийстве Виссариона Комненоса, – продолжал Паломбара. – Было ли это попыткой узурпировать трон, а потом бороться за сохранение религиозной независимости?
Анастасий чуть развернулся в его сторону:
– Почему это волнует вас, епископ Паломбара? План провалился. Виссарион мертв. Как и те, с кем он все это замышлял.
– Так тебе известно, кто они? – тотчас спросил легат.
Анастасий глубоко вдохнул.
– Я знаю только двоих из них. Но что они могли сделать без остальных и без самого Виссариона?
– Все это имеет ко мне непосредственное отношение, – ответил Паломбара. – Любая подобная попытка теперь повлечет за собой серьезнейшие ответные действия. Искалеченные монахи по сравнению с ними покажутся пустяком. И выиграет от этого Карл Анжуйский.