– А также папа римский, – добавил Анастасий. В его глазах отразился свет фонаря, висевшего над проезжавшей мимо повозкой. – Но это будет горькая победа, ваше высокопреосвященство. Вам не удастся смыть эту кровь с рук.
Глава 68
– Икона Богородицы, которую внес в Константинополь император Михаил, когда его народ вернулся из изгнания в 1262 году, – решительно произнес Виченце. – Вот что нам нужно.
Паломбара не ответил. Они стояли в комнате, окна которой выходили на длинный пологий склон холма, спускавшийся к самому берегу. Свет плясал на воде, и высокие мачты кораблей слегка покачивались в такт легким утренним волнам.
– Мы не добьемся успеха, пока Византия не принесет в дар Риму свой символ, – продолжил Виченце. – Икону Богородицы. Они считают, что когда-то она спасла их от нашествия.
Паломбаре нечего было на это возразить. Его мотивы были исключительно практическими.
– Получить ее не представляется возможным, поэтому эффект данного жеста едва ли имеет значение.
– Но ты согласен, что это был бы мощный аргумент? – настаивал на своем Виченце.
– Теоретически да.
Паломбара посмотрел на него более внимательно. Он понял, что у Виченце был план, в успехе которого тот не сомневался. И рассказывал он Паломбаре о нем только затем, чтобы поставить в известность, а вовсе не для того, чтобы привлечь к участию в его осуществлении.
Это означало, что Паломбара должен составить собственный план действий, сохраняя его в полной тайне, иначе Виченце, докладывая папе, соберет все лавры. Необходимо соблюдать секретность, ведь у Виченце хватит ума помешать ему, чтобы привлечь внимание к своей персоне, пока его напарник будет приводить в исполнение намеченное. Паломбара может оказаться в византийской тюрьме, а Виченце, заламывая руки в фальшивой скорби, отправится в Ватикан с иконой под мышкой.
– Мы должны ее заполучить, – с тонкой улыбкой повторил Виченце. – Я посвящу тебя в свой план. А если ты что-нибудь придумаешь, то, разумеется, расскажешь мне.
– Хорошо, – ответил Паломбара.
Он вышел на свежий воздух.
Легкий ветерок обвевал его лицо. Некоторое время Паломбара смотрел поверх крыш на море, потом начал расхаживать туда-сюда. Ему хотелось собраться с мыслями, а движение помогало успокоиться.
Михаила невозможно было подкупить или принудить. Единственное, что имело для него значение, – спасти столицу от Карла Анжуйского и от коварного Рима. Нет, это не совсем так. Император хотел защитить свой народ от угрозы, независимо от того, исходит она от христиан или от мусульман. Это всегда было особым, присущим византийцам искусством: уже много столетий они создавали всевозможные союзы – и для ведения торговли, и для того, чтобы стравливать своих врагов. Можно ли убедить Михаила заключить союз с Римом, для того чтобы защититься от обжигающего ветра ислама, который уже опалил южные границы его государства?
Что может поспособствовать созданию такого альянса? Какое-нибудь святотатство, которое совершат в Константинополе. Что-то, что разгневает христиан и толкнет представителей противоборствующих ветвей одной религии в объятия друг друга. При этом нужно успеть послать икону в Рим как доказательство доброй воли Византии.
Да, это должно быть святотатство, но не убийство. Можно поджечь святилище и обвинить в этом мусульман, таким образом разжигая ненависть в людях. Тогда византийцы согласятся на любую цену, которую сможет заплатить Михаил, даже на дань Риму.
Паломбара знал, как этого добиться. У него были деньги, выданные папой, о которых не знал Виченце. И он был знаком с людьми, которые смогут организовать беспорядки за определенную плату. Он будет крайне осторожен. Никто ничего не узнает, особенно Никколо Виченце.
В обители Святой Вероники пылал пожар. В сумерках Паломбара стоял на улице в собравшейся толпе. Он чувствовал нестерпимый жар, когда языки пламени жадно пожирали хрупкие строения монастыря и облизывали стены окружающих домов и лавок.
Рядом с ним рыдала и рвала на себе волосы какая-то старуха. Ее голос становился все выше, пока не перешел в крик. Рев пламени все усиливался, трескалось горящее дерево, рассыпая вокруг яркие искры.
Жар отогнал Паломбару назад, и он потянул за собой старуху, чтобы отвести ее на безопасное расстояние, но та вырвалась.
Постепенно огонь становился слабее, не находя себе новой пищи. Но последовавший за пожаром всплеск ярости достиг такого накала, что Паломбаре ничего не пришлось раздувать.