Один из охранников разжал кулак и положил на колени Михаилу кольцо, медальон и маленькую коробочку.
С лица Елены слетела маска спокойствия.
– Это твой договор с Карлом Анжуйским, – тихо произнес Михаил.
– Вы верите этой… лгунье? – насмешливо поморщилась Елена, кивая головой на Анну, и замолчала на мгновение, когда первый охранник вновь схватил ее за запястье. – Этот ваш лекарь – женщина, ваше величество! Вы это знали? Такая же женщина, как я, без стыда и совести прикасалась к вашему телу! И вы верите ей больше, чем мне?
Михаил окинул Анну взглядом сверху донизу.
– Ты уверена, что он – женщина?
Елена хрипло рассмеялась:
– Конечно уверена! Сорвите с нее тунику – и увидите сами!
– И как давно ты об этом узнала?
– Давным-давно!
– И тебе не пришло в голову рассказать мне об этом раньше? Почему, Елена Палеолог?
Женщина слишком поздно поняла свою ошибку. Она выпучила глаза, как животное, почуявшее смертельную опасность.
– Это – Анна Ласкарис, – продолжал Михаил. – Она принадлежит к такому же знатному императорскому роду, как ты и я. Она сама сказала мне об этом. Но прежде всего Анна – прекрасный лекарь, именно это мне от нее и нужно. А также ее преданность.
Елена набрала в грудь воздуха, словно собиралась заговорить, но потом поняла, что это ничего не изменит, и беззвучно выдохнула.
Михаил чуть шевельнул пальцами, и варяги схватили Елену крепче и поволокли прочь. Она обвисла на их руках, словно силы разом покинули ее и ей трудно было стоять на ногах.
– Я никогда не доверял Зое, – сказал Михаил. Его голос был полон сожаления. – Но она мне нравилась. Она была восхитительной женщиной, полной огня и страсти. В ее душе было, хоть и несколько извращенное, понятие о чести. – Он повернулся к Анне. – Ты получишь письмо о помиловании. Тебе следует поторопиться, пока мое слово еще чего-то стоит. Когда город падет, оно уже ничего не будет значить. – Император слабо улыбнулся. – Но у Елены масса друзей. Советую тебе покинуть дворец в женском платье. Так будет лучше, ведь они будут знать, что и ты, и Елена вошли во дворец – но никто из вас оттуда не вышел.
Анна не сразу смогла ответить, а когда все же нашла в себе силы, голос ее сел и немного дрожал.
– Да, ваше величество.
Никифорас взял Анну за локоть и потянул ее к двери. Как только они вышли в коридор, а затем – в величественный холл, она повернулась к евнуху:
– Елену посадят в темницу? А что произойдет, когда город… падет?
– Варяги свернут ей шею, – ответил тот. – Когда флот Карла появится на горизонте, никому не будет до этого дела. Идем. Я найду для тебя женскую одежду, а пока ты будешь переоблачаться, напишу письмо, и император его подпишет. Потом ты должна будешь уйти. – Он улыбнулся. – Мне будет тебя недоставать.
– Я тоже буду скучать. – Анна коснулась руки Никифораса. – Ни с кем другим я не смогу вести такие разговоры, как с тобой.
Она отвела взгляд, чтобы он не заметил в ее глазах такого же тоскливого одиночества, как и у него.
Никифорас провел Анну вниз, на набережную. Летняя ночь сверкала яркими звездами, но было слишком поздно, и паромщиков уже не было видно. Лишь императорский баркас поджидал Анну, чтобы отвезти ее через Золотой Рог в Галату. Она больше не появится в Константинополе. Анна была рада, что ночь скрывала горечь на ее лице, печаль от осознания: все, что она так любит, скоро будет уничтожено.
– Ты не сможешь вернуться, – предупредил ее Никифорас. – Я пошлю сообщение твоим слугам. Пусть они останутся в городе по крайней мере еще на несколько дней. Друзья и союзники Елены будут следить за твоим домом – Исайя или кто-то еще, например Деметриос. В одном Елена очень похожа на свою мать: во время победы или поражения, триумфа или унижения она никогда не забывает о мести. Ты же великодушна, и Зоя считала это слабостью. Это мешало тебе быть похожей на нее.
– Похожей на нее? – удивилась Анна.
– Она видела в тебе страсть к жизни, ослабленную умением прощать. Однако я думаю, что в конце концов Зоя поняла: на самом деле это не слабость, а сила. Это делает тебя цельной натурой, чего нельзя было сказать о ней.
Анну захлестнуло чувство вины. Она считала, что недостойна такой похвалы. Конечно, она прощала многое – неважное, незначительное. Но самые большие обиды оставались в ее душе незаживающими ранами. Она не смогла простить своего мужа Евстафия. Скрывала отвращение, которое испытывала к нему, вину за то, что не могла его полюбить и не хотела родить ему ребенка, голод, который снедал ее, оставляя раны в сердце. Анна никогда не переставала винить мужа за то, что он ее избивал, а на самом деле сама же провоцировала его вспышки жестокости. Она помнила этот стыд острее и явственней, чем боль и кровь.