Анна посмотрела на Деву Марию, держащую на руках ребенка. Ее лицо светилось спокойствием и радостью, и этот свет был ярче, чем от искусных золотых мозаик. В этом лице было что-то, присущее только человеку, какая-то особая сила духа, свидетельницей которой она стала.
Анна ощущала ее как внутреннюю боль, тоску по тому, что потеряно навеки, печаль о том, чему не суждено случиться. Она почувствовала вину, потому что сама лишила себя этого – и не из жертвенного благородства, а в приступе ярости и дикого отвращения к себе за то, что позволила собой завладеть. Получит ли она когда-нибудь прощение? Анна почувствовала, как горячие слезы заливают ее лицо, а горло сдавливают глухие рыдания.
Проходя мимо гробницы Энрико Дандоло к выходу, она увидела человека с тряпкой в руке – он тщательно вытирал плевки, которыми Зоя и другие прихожане выражали свою ненависть к дожу. Человек замер и посмотрел на Анну. Их глаза встретились. Он прочел боль в ее взгляде и выглядел озадаченным.
Еще одна женщина прошла мимо и, не обращая на него внимания, плюнула на гробницу. Человек вернулся к работе – стал снова терпеливо вытирать плиту. Анна стояла и смотрела на него. У этого человека были красивые, сильные и изящные руки. Он продолжал работать, словно ничего не случилось.
Анна рассматривала его лицо, зная, что он не замечает этого, занятый делом. В чертах его лица чувствовалась сила, но форма губ говорила об уязвимости. Анне нравилось думать, что он способен легко и свободно смеяться над хорошей шуткой. Но сейчас в нем не было никакой легкости, лишь пронзительное одиночество.
Анна тоже испытывала нечто подобное. Ее терзала боль. Внешне она была не похожа ни на мужчину, ни на женщину – просто одинокий человек, которого не любит никто, кроме Бога, чье прощение она еще не заслужила.
Глава 23
Джулиано Дандоло вышел на свет, не замечая, что яркое солнце раскалило ступени. Он был в храме Святой Софии всего второй раз в жизни. У основания центрального купола шел ряд высоких окон, сквозь которые солнечный свет лился внутрь, заставляя все убранство собора сверкать, словно гигантский драгоценный камень.
Джулиано привык к поклонению Богородице, но тут был совсем иной тип женского начала: ему странно было воспринимать женщину как божественную мудрость. Для него мудрость была скорее незыблемым светом, но уж никак не женщиной.
Потом он увидел оскверненную гробницу Энрико Дандоло. Джулиано стоял перед ней в замешательстве, испытывая одновременно жалость – и стыд. Прибыв в Константинополь, он узнал подробности разграбления этого города во время последнего Крестового похода. Именно дож Энрико Дандоло привез четырех великолепных бронзовых коней, что теперь красуются в соборе Святого Марка в Венеции. Он также имел право первым отбирать святые реликвии, похищенные в Константинополе, включая фиал с кровью Христовой, один из гвоздей с Креста, который Константин Великий брал с собой на битвы, и многое-многое другое… И все-таки Энрико Дандоло был прадедом Джулиано. Был членом его семьи, хорошей или плохой.
Когда Джулиано стоял у могилы, кто-то, проходя мимо, плюнул на плиту с именем Энрико. На этот раз он намеренно пришел, чтобы очистить плиту, хотя бы ненадолго – до тех пор, пока следующий прихожанин не осквернит ее презрительным плевком.
Человек, наблюдавший за ним сегодня, вызвал у Джулиано странные ощущения. Он и прежде видел евнухов, и они всегда вызывали у него чувство неловкости. Джулиано сразу же понял, кто перед ним. В этом существе не было ничего мужского, но это странным образом встревожило его; в глазах, в скорбно поджатых губах евнуха Джулиано заметил невыразимую боль. На миг совершенно незнакомый, посторонний человек смог заглянуть ему в душу и увидеть там незаживающую рану.
Почему Джулиано решил вытереть могильную плиту? Он не знал своего прадеда, не испытывал к нему родственных чувств. Просто на плите было написано имя Дандоло. Этот человек был его родственником, он связывал Джулиано с прошлым. И не имел ничего общего с матерью-византийкой, которой он, Джулиано, был не нужен.
Венецианец вышел из храма и быстро пошел по улице, словно хорошо знал дорогу, хотя на самом деле не имел ни малейшего представления, куда идти, – просто взбирался на вершину холма, чтобы увидеть море. Джулиано всегда шел навстречу солнечным бликам на воде, к бескрайнему горизонту, глядя на который казалось, будто можно очистить свои мысли.
Чего он ожидал, когда наконец приехал сюда, в Константинополь? Этот город был ему чужим. Слишком восточным, слишком убогим. Джулиано мог бы возненавидеть его и, вернувшись в Венецию, изгнать из сердца воспоминания о нем. Да, именно так. Тогда бы он мог думать о матери с полнейшим равнодушием.