Джулиано вышел на небольшую площадку в стороне от дороги, где уместились бы лишь два-три человека, и стал любоваться тем, как волны втискиваются в узкий пролив между Европой и Азией. Казалось, художник небрежными мазками наносил краски на трепещущий холст. Картина была живая, она дышала, пульсировала. Теплый, чуть солоноватый бриз нежно ласкал кожу.
Город, раскинувшийся внизу, был похож на Венецию – и одновременно очень отличался от нее. Архитектура Венеции была легкой, воздушной, но все же перекликалась со здешней атмосферой. В Константинополе так же кипела жизнь, велась оживленная торговля – все, ища выгоду, продавали, покупали, оценивали. Тут так же разбирались в судоходстве, знали море в любом настроении: тихое, бурное, красивое, бескрайнее, дарившее шанс смельчакам и авантюристам.
И все же сходство было весьма поверхностным. Джулиано был здесь чужаком. Никто в этом городе не знал его, кроме недавнего знакомца Андреа Мочениго, позволившего ему жить в своей семье. Но причиной тому была доброта. Андре сделал бы то же самое для любого. Да, тут, в Константинополе, Джулиано никто не знал, и это позволяло ему расти, изменяться, вынашивать идеи, какими бы дикими и нелепыми они ни были.
Привязанность к определенному месту давала ему чувство безопасности, но сильно ограничивала. А ее отсутствие дарило неограниченные возможности, словно он мог парить высоко, заглядывая за горизонт. Однако это лишало человека корней, и в определенные моменты на Джулиано накатывало острое, почти невыносимое чувство одиночества.
Он никак не мог выбросить из головы воспоминание о страсти и горечи на лице евнуха, наблюдавшего за ним в храме Софии – Премудрости Божией. В его глазах была такая нежность, которая не давала Джулиано покоя.
Нужно побыстрее заканчивать сбор информации для дожа и возвращаться домой.
Когда наконец его старший помощник вернулся, Джулиано был готов к отъезду. Он узнал все, что требовалось. По крайней мере, так ему казалось. Но, даже когда Джулиано попрощался с семьей Мочениго и отнес свой сундук к повозке, у него в душе снова зашевелились сомнения. Он подумал, что опять убегает. Было ли ощущение завершенности, которое он испытывал, связано с тем, что он собрал всю необходимую дожу информацию? Или дело в том, что он удовлетворил жажду познания – и отверг Византию?
Джулиано заставил себя выбросить эти мысли из головы. Он возвращается домой.
Путешествие пролетело незаметно, и в середине августа Джулиано стоял на палубе, глядя на родной город, который, казалось, плыл по водам лагуны. О Византии у него остались яркие воспоминания как о многоцветной мозаике на потолке какого-нибудь богатого дома: с вкраплением золота, но слишком высоко и далеко, чтобы можно было рассмотреть ее подробно. В памяти остались лишь мимолетные впечатления, множество крошечных, прекрасных граней, находящихся за пределами его понимания.
Шел 1275 год. В Риме папа Григорий Десятый добился того, чтобы император Византии Михаил Палеолог и Карл Анжуйский, король обеих Сицилий, заключили между собой перемирие на год. Анна не знала, какой вклад в заключение этого договора внесли папские легаты, находившиеся в Константинополе.
Глава 24
Судно Джулиано пришвартовалось в гавани. Он намеревался отправиться прямо к себе домой. (Жилище Джулиано находилось недалеко от Гранд-канала.) Сначала путешественник хотел помыться и переодеться, немного отдохнуть, потом заказать в какой-нибудь таверне вкусный, изысканный обед, который будет выгодно отличаться от корабельной стряпни. После этого он отправится к дожу. Наверное, придется некоторое время подождать аудиенции…
Однако, едва шагнув за пределы дока, Джулиано услышал, как люди шепотом обсуждают, кто станет следующим дожем.
– А разве Лоренцо Тьеполо болен? – спросил он, похлопав прохожего по плечу, чтобы привлечь к себе внимание.
Мужчина повернулся и с сочувствием посмотрел на его выгоревшие на солнце форменные штаны.
– Только с корабля? – спросил он. – Да, друг мой, опасаются, что он долго не протянет. Если у тебя есть для него новости, тебе стоит поторопиться.
Поблагодарив за совет, Джулиано поспешил во Дворец дожей. Его встретили мрачные, печальные слуги. Они тихо попросили подождать, пока его позовут.
Джулиано шагал туда-сюда по мраморному полу – из потока солнечного света, льющегося через высокие окна, в густую тень между ними. Звук его шагов гулко разносился в просторном помещении. За закрытыми дверями слышались приглушенные голоса. Наконец какой-то мрачный пожилой человек в черном камзоле и чулках пригласил Джулиано войти, предупредив, что тот должен быть краток.