В спертом воздухе спальни стоял специфический запах болезни. Все присутствовавшие смотрели уныло и настороженно – словно люди, у которых полно дел, но которые пытаются выглядеть так, словно у них масса свободного времени.
Тьеполо лежал на подушках. Его щеки ввалились, глаза были пустыми.
– Джулиано! – хрипло позвал он. – Подойди! Расскажи мне о Карле Анжуйском и о сицилийцах. Как думаешь, они могут восстать против него? А как Византия? И что венецианцы? На чью сторону они станут, если начнется новое вторжение? Скажи мне правду, хорошую или плохую, но правду.
Джулиано улыбнулся и положил руку на тонкие старческие пальцы, лежавшие поверх простыни.
– Я и не собирался вам лгать, – сказал он тихо, надеясь, что остальные его не услышат.
Это был его последний разговор с дожем, и Джулиано намерен был сказать ему все, что хотел.
– Ну? – произнес Тьеполо.
Джулиано как можно короче описал свои впечатления о Карле Анжуйском и о том, чем отличается его правление в Неаполе и на Сицилии, и, соответственно, об отношении местных жителей к этому правлению.
– Хорошо. – Тьеполо слегка улыбнулся. – Так ты думаешь, что при определенных обстоятельствах Сицилия может подняться против него?
– Сицилийцы его ненавидят, но до восстания далеко.
– Возможно… – Голос Тьеполо был слаб. – Теперь расскажи мне о Константинополе.
– Этот город мне одновременно понравился и не понравился, – ответил Джулиано, вспоминая парение мысли, будоражащие душу идеи и глухую боль неприятия.
– Это вполне понятно, – произнес Тьеполо со слабой улыбкой. – Что же пришлось тебе по душе?
– Свобода, – ответил Джулиано. – Смелость мышления. Осознание того, что я нахожусь на стыке запада и востока.
Тьеполо кивнул:
– Тебе понравилось то, что делает этот город похожим на Венецию, но ты невзлюбил его из-за своей матери.
Несмотря на боль, старик смотрел на Джулиано с нежностью.
– Никто из них не хочет войны, – поспешил поведать основную идею своего повествования Джулиано. – Ни византийцы, ни венецианцы, которые там живут, – как и генуэзцы, евреи и мусульмане. Они не смогут сдержать армию крестоносцев. Но будут бороться, защищая свое имущество, – и погибнут.
Тьеполо вздохнул:
– Никогда не доверяй папе, Джулиано, – ни этому, ни другому. Они не любят Венецию так, как любим ее мы, ты и я. Грядут неспокойные, бурные времена. Карл Анжуйский хочет стать королем Иерусалима и зальет Святую землю кровью, чтобы добиться этого. – Рука старика сжала простыню. – Венеция должна сохранить свою свободу, не забывай об этом. Никогда не склоняйся ни перед кем – ни перед папой, ни перед императором. Мы сами по себе. – Голос дожа звучал тише, и Джулиано пришлось наклониться ближе, чтобы услышать, что он говорит. – Пообещай мне это.
У Джулиано не было выбора. Рука старика была холодной, когда он накрыл ее своей ладонью. Византия влекла его. Мир был полон опасностей, манил и обещал. Но Лоренцо Тьеполо воспитывал его после смерти отца. Человек, который отказывается от своих долгов, не достоин уважения. В сердце Джулиано с колыбели была Венеция.
– Конечно, обещаю, – ответил он.
Улыбка на мгновение осветила лицо Тьеполо и погасла – его глаза потухли и остекленели.
Джулиано почувствовал, как горло сжимает тугой спазм, – такой сильный, что он едва мог дышать. Он словно заново переживал смерть отца. Это было началом нового одиночества, которое останется с ним навсегда. Джулиано убрал руку, встал и, медленно обернувшись, оглядел сумрачную комнату.
Лекарь посмотрел на молодого человека и сразу все понял. К горлу Джулиано подкатил комок. Ему трудно было говорить, он не мог с собой справиться. Джулиано кивнул присутствующим и, проследовав мимо них, вышел в прохладный коридор, а потом – в холл.
Похороны Тьеполо превратились в величественную церемонию, слишком прочувствованную, чтобы ее можно было выразить словами. День выдался туманным и удушливо-жарким. Моросил летний дождь. Шелковые траурные вымпелы трепетали на ветру, когда барка, украшенная черными лентами, медленно, почти беззвучно двигалась по Гранд-каналу, словно корабль-призрак.
Вдоль канала толпились люди – они стояли либо на балконах над водой, либо в маленьких лодочках, привязанных к берегам, чтобы скорбная процессия могла беспрепятственно проплыть от Дворца дожей через весь город и вернуться назад, к мосту Риальто, а потом – по узким боковым каналам к собору Святого Марка, почти к тому месту, откуда она началась.