Когда-то он был обычным адским клерком при Отделе Огонька и Сарказма. Но однажды — не без некоторого карьерного пыла — Прооракул подарил Дамби роскошное розовое платье-накидку с бантами. Дамби расплакался от счастья (или от шока), и на следующий день подписал приказ о принятии дяди Жоржика в штат школы — на должность Школьного Прооракула.
С тех пор Прооракул вещает... но по-особенному. Он читает дневники Дамби, которые, по необъяснимой причине, всегда случайно записывают всё наоборот. И именно из этих запутанных, перевёрнутых строчек, Прооракул достаёт истину, как фокусник — конфету из шляпы.
Последнее пророчество Прооракула:
_“Через шесть месяцев в Блескмуре случится Великое ЗаварИлание. Все факультеты, несмотря на хаос и различия, объединятся в создании одного общего рилса. Этот рилс никто не поймёт. Но он соберёт три миллиона просмотров, восемь запросов на обучение и одно послание от инопланетян, желающих перевестись в Пачкарию.
Дамби примет 74 новых студента, ни один из которых не поступал. Прооракул предскажет полное солнечное затмение внутри раздевалки. Колинька поставит спектакль ‘Плутонская роса и крик в трёх актах’, после чего его демоны потребуют отпуск. Лютик, наконец-то, оденет новые штаны. Только не на себя.
А в завершение — из портала выйдет одна крайне важная фигура, о которой пока знают только чайные листья мадам Хаусиньи.”
Прооракул отложил дневник, надкусил бисквит в форме трезубца и исчез в дымке загадочности, шепча “Вижу... вижу... но в зеркальном отражении...”
Глава 11 “Библиотекарь, которого лучше не злить”.
В обычных школах библиотекарь — это тихий человек с очками на носу и увлечением расставлять карточки по алфавиту. Но в Блескмуре всё наоборот. Здесь библиотекарем служит... говорящий шкаф с зубами. Его зовут просто — Шкаф.
Он массивен, древен, покрыт гравировкой из забытых алфавитов и шепчущих спиралей. На его дверцах — глаза. На его полках — тьма и свет. Вместо “допуск по пропускам” — “допуск по смелости и печенькам”.
Шкаф не отдаёт книги. Он их выдаёт. Иногда рыча. Иногда поёт. Иногда — прикусывает. Особенно, если ты не вернул “Историю Первой Мантры” вовремя.
Что известно о Шкафе:
* Он помнит всё. Даже то, чего ещё не было.
* Он никогда не перечитывает одно и то же — страницы внутри постоянно меняются.
* У него любимый роман — “Как стать шкафом и перестать бояться людей”.
У него есть правила:
1. Не хлопай дверцей — он обидчив.
2. Не читай книги вслух ночью. Он ревнует.
3. Печенье с корицей = доступ в архив древних сплетен мадам Хаусиньи.
4. Печенье без корицы = ты временно превращаешься в сносочную сноску.
Прооракул однажды пытался выпросить у Шкафа книгу о себе. Шкаф ответил: — “Если я открою тебе истину — ты уже не сможешь ходить на педсоветы в своём розовом.”
И с тех пор между ними — вежливое молчаливое напряжение.
Случай с Лютиком.
В один среднеосенний вторник Лютик влетел в библиотеку с кадрилом в зубах и словами: — “Шкаф, брат мой в божественности, мне срочно нужно священное писание для урока ‘Молитва в миксе’!”
Шкаф ничего не ответил. Только издал звук, напоминающий вдохнутый тяжёлый выдох. Лютик присел, положил кадрило, поправил рясу, начал петь “Ом мани падме биг бэнг”.
— “Ну пожалуйста. Я принесу тебе печенье. С корицей. И в форме Хришты.”
Шкаф открылся на миллиметр. Показался уголок обложки, похожей на “Трактат о святых танцах и левитации”. Лютик потянулся.
И вдруг — БУМ. ЩЁЛК. ХРЮК. Книга исчезла. Вместо неё Шкаф выкинул на пол... сборник анекдотов про буддолистов и пылесос.
— “Шкаф, это знак?” — прошептал Лютик, стряхивая пыль с обложки.
Шкаф промолчал, но, если прислушаться — его щель излучала вибрацию оскорблённого достоинства. Лютик ушёл, читая анекдоты перед студентами. Половина просветлилась. Остальные заплакали.
С тех пор Лютик носит в библиотеку подношения: мыло в форме Будды, чай с розмарином и, конечно... печенье с корицей.
Глава 12 “Молдер. Из розетки — в судьбу”
Молдер не родился человеком. Он начался как USB-шнур — длинный, белый, и вечно занятый, всегда туда-сюда: втыкался, вытягивался, заряжал, соединял. Он выполнял своё дело молча, но с внутренней тоской... будто в нём теплилась душа.