Послѣ каждаго имени она стукала палкой по столу и теперь сказала:
— Веди меня! веди меня! — и мы опять закружили по. комнатѣ.
Пока Эстелла свѣтила имъ, провожая ихъ по лѣстницѣ, миссъ Гавишамъ ходила по комнатѣ, опираясь на мое плечо, но все тише и тише. Наконецъ она остановилась около камина, нѣсколько секундъ глядѣла въ огонь, бормоча что-то про себя, и наконецъ проговорила:
— Сегодня день моего рожденія, Пипъ.
Я хотѣлъ пожелать ей еще много лѣтъ здравствовать, но она приподняла клюку:
— Я не терплю, чтобы о немъ говорили. Я не терплю, чтобытѣ, которые только что ушли отсюда, о немъ говорили. Они приходятъ сюда въ этотъ день, но не смѣютъ упоминать о немъ.
Я, конечно, послѣ этого не пытался поздравить ее съ днемъ рожденія.
— Въ этотъ день, за много лѣтъ до твоего рожденія, эта груда плѣсени, — она толкнула клюкой кучу паутины, — была принесена сюда; мы вмѣстѣ износились. Мыши изгрызли пирогъ, и болѣе острые зубы, чѣмъ мышиные, изгрызли меня. Хорошо, если бъ меня мертвую положили на этотъ столъ въ этотъ самый день!
Она стояла у стола и глядѣла на него, точно видѣла себя уже мертвою. Я не двигался. Пришла Эстелла и тоже не трогалась съ мѣста. Наконецъ миссъ Гавишамъ какъ бы опомнилась и сказала:
— Дайте, я погляжу, какъ вы играете въ карты! отчего вы до сихъ поръ не играете?
Съ этими словами мы вернулись въ прежнюю комнату и принялись за игру въ карты; какъ и въ тотъ разъ, я постоянно оставался дуракомъ, а миссъ Гавишамъ слѣдила за нами, обращала мое вниманіе на красоту Эстеллы и украшала ее своими драгоцѣнностями.
Эстелла съ своей стороны обращалась со мной, какъ и въ первое мое посѣщеніе, съ тою только разницей, что она даже не говорила со мною. Мы сыграли игръ шесть; послѣ того назначенъ былъ день, когда мнѣ явиться снова; я былъ отведенъ внизъ во дворъ, и тамъ накормленъ, какъ собака, а затѣмъ предоставленъ самому себѣ. Увидя, что калитка въ садъ отперта, я туда прошелъ съ цѣлью осмотрѣть садъ. Онъ былъ совсѣмъ запущенъ, и, обойдя его, я заглянулъ въ оранжерею, гдѣ ничего не было, кромѣ засохшихъ виноградныхъ лозъ и нѣсколькихъ пустыхъ бутылокъ; послѣ осмотра сада я очутился въ мрачномъ уголку двора, куда раньше глядѣлъ изъ окна. Не сомнѣваясь ни на минуту, что домъ теперь совсѣмъ пустъ, я заглянулъ въ другое окно и къ великому своему удивленію встрѣтился глазами со взглядомъ какого-то блѣднаго молодого джентльмена съ красными вѣками и свѣтлыми волосами.
Этотъ блѣдный молодой джентльменъ быстро скрылся и сейчасъ же вновь появился передо мной. Онъ сидѣлъ за книгами, когда я взглянулъ въ окно, и теперь увидѣлъ, что онъ запачкался чернилами.
— Ого! — сказалъ онъ, — какой малый!
«Ого!» — общее восклицаніе, на которое, какъ я замѣтилъ, всего лучше отвѣчать тѣмъ же; поэтому я тоже произнесъ: — «Ого!» но изъ вѣжливости пропустилъ слова: «какой малый».
— Кто васъ впустилъ сюда? — спросилъ онъ.
— Миссъ Эстелла.
— Кто позволилъ вамъ заглядывать въ окна?
— Миссъ Эстелла.
— Давайте драться, — сказалъ блѣдный молодой джентльменъ.
Что могъ я сдѣлать, какъ не послѣдовать за нимъ? Впослѣдствіи я часто задавалъ себѣ этотъ вопросъ; но могъ ли я поступать иначе. Манеры джентльмена были столь рѣшительныя, а самъ я былъ такъ удивленъ, что послѣдовалъ за нимъ, точно заколдованный.
— Постойте минутку, — сказалъ онъ, оглядываясь на меня, когда мы отошли нѣсколько шаговъ. — Я долженъ доставить вамъ поводъ для драки. Вотъ онъ!
Онъ хлопнулъ руками, лягнулъ одной ногой, взбудоражилъ мои волосы, снова хлопнулъ руками, нагнулъ голову и ударилъ меня въ животъ.
Такое боданіе на манеръ быка было мнѣ особенно непріятно, потому что я только что поѣлъ. Поэтому я треснулъ его и собирался треснуть еще разъ, но онъ сказалъ: «Ага! вотъ вы какъ?» и принялся вертѣться въ разныя стороны, чѣмъ сильно меня озадачилъ.
— Правила игры! объяснилъ онъ. И послѣ того сталъ переминаться съ лѣвой ноги на правую. — Законныя правила! — Тутъ онъ сталъ переминаться съ правой ноги на лѣвую. — Выступайте впередъ и выполните всѣ предварительные пріемы!
И тутъ онъ опять завертѣлся и сталъ продѣлывать всякія штуки, между тѣмъ какъ я безпомощно глядѣлъ на него во всѣ глаза.
Я втайнѣ струсилъ, когда увидѣлъ, какъ онъ ловокъ; но я былъ нравственно и физически убѣжденъ, что его бѣлокурая голова не имѣла никакого права тревожить мой желудокъ и что я имѣю право считать себя обиженнымъ его поведеніемъ. Поэтому я послѣдовалъ за нимъ, не возражая ни слова, въ отдаленный уголокъ сада, и, когда на его вопросъ, доволенъ ли я мѣстомъ поединка, я отвѣтилъ: «да», онъ попросилъ у меня позволенія отлучиться на минуту и живо вернулся съ бутылкой воды и губкой, напитанной уксусомъ.