Я не ошибался, воображая въ немъ такое благородство сердца. Какое бы ни было на немъ платье, а оно такъ же не могло отнять у него чувства собственнаго достоинства, какъ и помѣшать ему войти въ царствіе небесное. Онъ тихонько поцѣловалъ меня въ лобъ и ушелъ. Тутъ только что я опомнился, бросился за нимъ и сталъ искать его въ сосѣднихъ улицахъ; но онъ уже скрылся.
ГЛАВА XXVI
Ясно было, что я долженъ завтра же отправиться въ свой родной городъ, и въ первомъ порывѣ раскаянія для меня было ясно, что я долженъ остановиться у Джо. Но, когда я взялъ мѣсто въ почтовой каретѣ и съѣздилъ къ м-ру Покету и вернулся обратно, то сталъ думать иначе и сталъ измышлять предлоги для того, чтобы остановиться у «Синяго Вепря». Я стѣсню Джо, увѣрялъ я самъ себя, меня не ждутъ, и постель мнѣ не приготовлена, я буду далеко отъ миссъ Гавишамъ, а она требовательна, и это можетъ ей не понравиться. Изъ всѣхъ обманщиковъ въ мірѣ величайшіе — это самообманщики, и такими вздорными предлогами я обманывалъ самого себя. Это странно, но вѣрно. Я взялъ себѣ мѣсто въ каретѣ, которая отправлялась послѣ полудня, и такъ какъ была зима, то я не могъ пріѣхать въ городъ раньше вечера, когда уже стемнѣло. Въ тѣ времена было въ обычаѣ возить осужденныхъ на каторгу преступниковъ въ почтовыхъ каретахъ. Такъ какъ я зналъ объ этомъ, то не очень удивился, когда Гербертъ, встрѣтивъ меня во дворѣ, сказалъ, что со мною ѣдутъ два каторжника. Но у меня была причина еще съ дѣтства физически содрогаться при словѣ каторжникъ.
— Вамъ это не непріятно, Гендель? — спросилъ Гербертъ.
— О, нѣтъ.
— Мнѣ показалось, что вы ихъ не любите.
— Не стану увѣрять, чтобы я любилъ ихъ, да, вѣроятно, и вы также не чувствуете къ нимъ особенной любви. Но мнѣ все равно, что они тутъ.
— Смотрите! вотъ они, — сказалъ Гербертъ. — И какое это тяжелое и унизительное зрѣлище!
Должно быть, они только что угощали своего стража, потому что всѣ трое шли, утирая ротъ руками.
Оба каторжника были прикованы руками другъ къ другу, а на ногахъ у нихъ были кандалы хорошо знакомаго мнѣ образца. И одежда ихъ была мнѣ тоже хорошо знакома. Стражъ ихъ былъ вооруженъ парой пистолетовъ и держалъ кистень подъ мышкой. Одинъ изъ каторжниковъ былъ выше ростомъ и толще другого, но одежда его была уже и короче. Я тотчасъ же узналъ его прищуренные глаза. Предо мной стоялъ человѣкъ, котораго я видѣлъ въ кабачкѣ «Трехъ веселыхъ лодочниковъ» и который прицѣливался въ меня изъ невидимаго ружья.
Онъ не узналъ меня, потому что дѣлалъ видъ, какъ будто бы никогда не видѣлъ меня въ жизни. Онъ только оглядѣлъ меня и взглядомъ оцѣнилъ, повидимому, мою цѣпочку, затѣмъ сплюнулъ и что-то сказалъ другому каторжнику. И оба засмѣялись. Въ эту минуту какой-то сердитый джентльменъ, занявшій четвертое мѣсто, пришелъ въ неописанную ярость и закричалъ, что почтовая контора не имѣетъ никакого права сажать его въ такую мерзкую компанію, и что это стыдъ, срамъ, позоръ и поношеніе и еще что-то, чего я не разобралъ. Но карета была уже запряжена, и кучеръ выражалъ нетерпѣніе, и всѣ мы собирались садиться по мѣстамъ, когда стражникъ подошелъ съ своими каторжными.
— Не сердитесь, сэръ, — просилъ онъ разъяреннаго пассажира. — Я самъ сяду возлѣ васъ. А ихъ посажу на заднюю скамейку. Они васъ не тронутъ, сэръ. Вы даже и знать не будете, что они тутъ.
— И меня не браните, пожалуйста, — проворчалъ каторжникъ, котораго я узналъ. — Я вовсе не желаю ѣхать. Я вполнѣ готовъ остаться и каждому съ удовольствіемъ уступаю свое мѣсто.
— И я свое, — сказалъ и другой, грубымъ голосомъ. — Повѣрьте, я бы никого изъ васъ не обезпокоилъ, если бы это отъ меня зависѣло.
Послѣ того оба разсмѣялись, и принялись грызть орѣхи, сплевывая скорлупу.
Наконецъ рѣшено было, что для сердитаго господина нѣтъ выбора, и что онъ долженъ или ѣхать въ этой случайной компаніи, или оставаться. Онъ сѣлъ на свое мѣсто, продолжая жаловаться; стражникъ сѣлъ рядомъ съ нимъ, а каторжники вскарабкались, какъ могли, на заднее сидѣнье, и каторжникъ, котораго я узналъ, усѣлся за моей спиной, и я чувствовалъ его дыханіе на своихъ волосахъ.