— О, нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ, — отвѣчалъ я, — Никогда, никогда!
— Ну, вотъ ты видишь теперь, что это былъ я, я одинъ-одинешенекъ. Никто объ этомъ ничего не знаетъ, кромѣ меня, да м-ра Джагерса.
— Никто не знаетъ? — спросилъ я.
— Нѣтъ, — отвѣчалъ онъ съ удивленіемъ, — кому бы еще знать? А какъ ты выросъ и похорошѣлъ, дружище! Вѣдь, навѣрное, есть чьи-нибудь ясные глазки… что? развѣ нѣтъ ясныхъ глазокъ, о которыхъ тебѣ пріятно вспоминать?
— О, Эстелла, Эстелла!
— Они будутъ твои, дружище, если только деньгами можно ихъ купить. Не потому, чтобы такой джентльменъ, какъ ты, такой красивый, какъ ты, не покорилъ бы ихъ самъ собою; но деньги помогутъ тебѣ! Дай мнѣ досказать тебѣ то, что я началъ, дружище! Въ томъ самомъ шалашѣ и будучи наемникомъ, я получилъ деньги, завѣщанныя мнѣ моимъ хозяиномъ (который умеръ, и былъ изъ такихъ же, какъ и я), и свободу и повелъ дѣла на свой счетъ. И все, что я ни дѣлалъ, я дѣлалъ для тебя. «Боже убей меня громомъ, — говаривалъ я, предпринимая что-либо, — если это не для него»! Дѣла шли великолѣпно. И, какъ я тебѣ уже сказалъ, я сталъ извѣстенъ. И деньги, оставшіяся у меня отъ барышей первыхъ лѣтъ, я послалъ сюда м-ру Джагерсу, — все для тебя — когда онъ впервые отправился къ тебѣ, по моему письму.
О, если бы онъ никогда не пріѣзжалъ! Если бы онъ оставилъ меня въ кузницѣ,- недовольнымъ, конечно, но, сравнительно, счастливымъ!
— И тогда, дружище, для меня наградой служило то, что я по секрету зналъ, что создаю джентльмена. Пусть чистокровные кони колонистовъ закидывали меня пылью, когда я шелъ пѣшкомъ, я говорилъ себѣ: «А я сдѣлаю лучшаго джентльмена, чѣмъ всѣ вы»! Когда кто-нибудь изъ нихъ говорилъ: «Онъ былъ каторжникомъ всего лишь нѣсколько лѣтъ тому назадъ, и при этомъ простой, необразованный человѣкъ, хотя ему и повезло счастіе», — что я говорилъ? Я говорилъ себѣ: «Если я не джентльменъ и не образованный, то у меня есть свой джентльменъ. У всѣхъ у васъ есть собственныя стада и земля; но у кого изъ васъ есть свой собственный воспитанный въ Лондонѣ джентльменъ? Такимъ образомъ я поддерживалъ себя. И такимъ образомъ я ободрялъ себя, говоря, что настанетъ день, когда я увижу своего мальчика и откроюсь ему дома, на родинѣ.
Онъ положилъ руку на мое плечо. Я содрогнулся при мысли, что рука эта можетъ быть была обагрена кровью.
— Мнѣ нелегко было уѣхать оттуда, Пипъ, да и не безопасно. Но я рѣшилъ, что уѣду, и чѣмъ труднѣе было это сдѣлать, тѣмъ крѣпче я за это держался. И, наконецъ, я это сдѣлалъ. Дорогой мальчикъ, я это сдѣлалъ!
Я старался собраться съ мыслями, но былъ оглушенъ. Все время мнѣ казалось, что я больше прислушиваюсь къ вѣтру и дождю, нежели къ нему; даже и теперь я не могъ отдѣлить его голоса отъ этихъ голосовъ, хотя тѣ гремѣли, а онъ замолкъ.
— Куда вы положите меня? — спросилъ онъ, наконецъ. — Вѣдь надо же мнѣ гдѣ-нибудь лечь.
— Спать? — спросилъ я.
— Да. И хорошенько выспаться. Вѣдь меня долгіе мѣсяцы носило и швыряло по морю.
— Мой пріятель и товарищъ уѣхалъ, — сказалъ я, вставая съ дивана:- я вамъ отведу его комнату.
— Онъ не вернется завтра домой?
— Нѣтъ, — отвѣчалъ я почти машинально, не смотря на усилія, — онъ завтра не вернется.
— Потому что, знаешь ли, дорогой мальчикъ, — сказалъ онъ, понижая голосъ и упираясь длиннымъ пальцемъ мнѣ въ грудь весьма внушительно, — нужна осторожность.
— Что вы хотите сказать? Почему осторожность?
— Ей-Богу, вѣдь это смерть!
— Какая смерть?
— Я сосланъ былъ пожизненно. Меня казнятъ за то, что я вернулся. Въ послѣдніе года слишкомъ много было бѣглыхъ, и меня навѣрное повѣсятъ, если поймаютъ.
Этого еще не доставало; злополучный человѣкъ, наложившій на меня цѣпи своимъ золотомъ и серебромъ, рискнулъ жизнью, чтобы повидать меня, и теперь мнѣ приходилось оберегать его! Если бы я любилъ его, а не ненавидѣлъ; если бы меня влекла къ нему сильнѣйшая симпатія и привязанность, а не отталкивало непобѣдимое отвращеніе, то дѣло не могло бы быть хуже. Напротивъ того, было бы лучше, потому что тогда охрана его была бы естественной и нѣжной заботой моего сердца.
Первой моей предосторожностью было запереть ставни, такъ чтобы снаружи нельзя было видѣть свѣта въ окнахъ. Затѣмъ запереть дверь и заложить ее на крюкъ. Пока я это дѣлалъ, онъ стоялъ у стола, пилъ ромъ и ѣлъ бисквиты; и когда я увидѣлъ его за этимъ занятіемъ, я снова увидѣлъ моего каторжника, на болотѣ, въ то время, какъ онъ ѣлъ. Я чуть было не вообразилъ, что онъ вотъ нагнется и примется пилить цѣпь на ногѣ.