— А вот теперь начинается самое интересное.
Двор был залит мягким дневным светом. В воздухе ещё стоял лёгкий запах дождя, перемешанный с ароматом камелий.
Масато остановился на краю площадки, не решаясь переступить невидимую границу между садом и тренировочным кругом.
Даже трава здесь лежала идеально ровно, будто боялась вырасти не под тем углом.
Мальчик, стоявший в центре, двигался с той выверенной точностью, которую редко видишь даже у взрослых офицеров.
Деревянный меч скользил по воздуху, рассекая тишину — и каждый удар отзывался эхом.
Бьякуя Кучики выглядел младше, чем Масато ожидал: лет тринадцать, может, четырнадцать. Но во взгляде — уже взрослое упрямство.
Такая смесь встречается только у тех, кому с детства объяснили, что на их плечах фамилия, а не просто имя.
Йоруичи стояла сбоку, скрестив руки, наблюдая, как он заканчивает упражнение.
— Упорный, — сказала она вполголоса. — И всё время молчит, даже когда падает.
— Падает? — осторожно переспросил Масато.
— Иногда. Но когда падает — делает вид, что просто решил полежать.
Мальчик остановился, перевёл дыхание и только тогда заметил их.
Йоруичи помахала рукой, а Масато машинально попытался улыбнуться.
Ответа не последовало.
Бьякуя повернулся к ним, выпрямился и произнёс сдержанно, как взрослый:
— Госпожа Шихоин. Я не закончил упражнение.
— Закончишь позже, — легко ответила Йоруичи. — У тебя гость.
— Гость? — В голосе мальчика не было интереса. Скорее — лёгкое раздражение, будто его отвлекли во время медитации.
Йоруичи махнула в сторону Масато.
— Это Шинджи Масато. Целитель из Четвёртого отряда.
— Целитель? — Бьякуя чуть приподнял подбородок. — Я не ранен.
— Тогда почему твоя рука перебинтована? — с улыбкой уточнил Масато, сделав шаг вперёд.
— Это мелочь. Не требует вмешательства.
— Ах, ну конечно, — кивнул Масато. — Что там — всего-то перелом запястья, пустяк. У нас некоторые и с такими руками еду палочками берут.
Йоруичи хмыкнула, прикрыв рот рукой.
Бьякуя же не улыбнулся. Он посмотрел прямо, чуть холодно — взгляд, который, будь он постарше, мог бы замораживать воздух.
— Боль — часть силы, — произнёс он спокойно.
Масато на секунду задумался, потом пожал плечами.
— Возможно. Но сила, которая мешает держать ложку, — сомнительная инвестиция.
Йоруичи тихо рассмеялась, но Бьякуя не сдвинулся.
— Я не нуждаюсь в жалости.
— Хорошо, — спокойно сказал Масато. — Тогда считай это профилактикой. От упрямства. Оно, кстати, лечится тяжелее всего.
Йоруичи повернулась к нему, усмехнувшись:
— Ты смелее, чем кажешься.
— Это не смелость, — буркнул он, проверяя сумку. — Это профессиональная деформация.
Бьякуя сжал кулаки, глядя на Йоруичи.
— Мне не нужно лечение.
— А мне нужно, чтобы ты перестал упрямиться, — спокойно сказала она. — Так что считай это тренировкой смирения.
Масато достал свиток бинтов, небольшой кристалл с мягким голубым свечением и сел на колени напротив мальчика.
— Разрешишь хотя бы посмотреть?
Бьякуя секунду молчал. Взгляд был прямой, колючий, но не злой — скорее испытующий. Потом коротко кивнул.
Масато осторожно снял бинты. Под ними запястье оказалось чуть припухшим, с синеватым оттенком, на котором ещё проступали следы старого кайдо.
— Кайдо кто накладывал?
— Я сам, — ответил Бьякуя.
— Понятно, — вздохнул Масато. — Вот почему он не сработал.
Йоруичи фыркнула:
— И что, великий Кучики промахнулся?
— Нет, — сказал Масато, не поднимая головы. — Просто он слишком давил. Кайдо не терпит гордости.
Бьякуя хотел что-то ответить, но промолчал.
Масато, тем временем, поднёс ладони к запястью. Голубое сияние мягко потекло по коже, разливаясь тонким слоем тепла.
Воздух стал чуть гуще, будто на мгновение перестал двигаться.
Мальчик не шелохнулся, только стиснул зубы, стараясь не показать, что больно.
— Не напрягайся, — тихо сказал Масато. — Боль уйдёт быстрее, если не пытаться с ней спорить.
— Я не спорю.
— Тогда просто дыши.
Бьякуя молчал, но его дыхание стало глубже.
Йоруичи прислонилась к стене, наблюдая за ними. В её взгляде промелькнуло что-то мягкое — редкое для неё выражение, когда уважение прячется за насмешкой.