Масато сидел на той же каменной скамье, что утром, — теперь без свитка, без дела, просто слушал, как ветер касается воды.
Коуки дремала у него на коленях, изредка подрагивая ушами.
Он сам едва не задремал, пока из глубины сада не донёсся ровный, тихий шаг.
Бьякуя.
Он, как всегда, шёл неспешно, будто каждое движение уже было прописано заранее, и всё, что ему оставалось, — следовать этому порядку.
— Вы всё ещё здесь, — произнёс он без удивления, скорее констатируя факт.
— Хотел дождаться заката, — ответил Масато. — Говорят, в это время сад “дышит”.
— Сад не живое существо.
— Тогда это просто красивая отговорка, чтобы не уходить с работы вовремя.
Бьякуя остановился, глядя на горизонт. Лучи солнца ложились на белые камни, превращая их в золотую пыль.
— Вы слишком много ищете смысла в мелочах, Шинджи-сан.
— А вы слишком мало, — усмехнулся Масато. — Вот мы и дополняем друг друга.
Он подвинулся, давая место рядом.
Бьякуя помедлил, но всё же сел.
Некоторое время они просто молчали — тишина не была неловкой, наоборот, будто сад сам позволял им отдохнуть от слов.
Пахло вечерним чаем — лёгкий, терпкий аромат доносился откуда-то из дома.
Масато невольно втянул воздух, мечтательно протянул:
— Если бы кидо пахло так же, я бы, наверное, применял его чаще.
— Вы и так злоупотребляете им, — сухо заметил Бьякуя.
— Справедливо. Но я стараюсь делать это с изяществом.
Он усмехнулся, но потом, словно вспомнив что-то, стал серьёзен.
— Знаешь, я иногда думаю… весь этот порядок, сдержанность, правила — вы не устаёте от них?
— Долг не выбирают.
— Но вы — живой человек. Даже долгу иногда нужен выходной.
Бьякуя чуть повернул голову, посмотрел на него.
В его взгляде не было раздражения, только лёгкое удивление, будто он впервые слышит, как кто-то позволяет себе говорить с ним по-человечески.
— Вы слишком свободно рассуждаете о вещах, о которых другие молчат.
— А молчание что-то меняет? — Масато пожал плечами. — Я видел, как умирают те, кто молчал. И тех, кто говорил. Разницы почти нет. Только тем, кто говорил, потом легче вспоминать, что они жили.
Он сказал это просто, без пафоса, глядя на сад.
Тон был тихий, почти уставший.
Некоторое время Бьякуя не отвечал. Потом спросил:
— Вы боитесь смерти?
Масато повернул к нему голову.
Не сразу, не с удивлением — просто посмотрел.
Его глаза отражали вечерний свет, в них не было страха, скорее, грусть с лёгкой иронией.
— Боюсь не смерти, — наконец сказал он. — Боюсь жить так, будто я уже умер.
Слова прозвучали просто, даже буднично, но воздух между ними будто стал плотнее.
Бьякуя чуть отвёл взгляд.
— Странная философия.
— Возможно. Но она помогает есть завтрак без экзистенциального кризиса.
Он усмехнулся, и это немного разрушило тяжесть момента.
Бьякуя, однако, не улыбнулся. Только тихо произнёс:
— Интересно… я тоже часто думаю о смерти. Но, наверное, по-другому.
— У вас есть на это все основания.
— Возможно. Но вы ошибаетесь, если думаете, что благородство делает смерть легче.
— Нет, — мягко сказал Масато. — Оно просто делает её красивее.
Бьякуя посмотрел на него снова — долго, пристально.
Масато выдержал взгляд, хоть внутри всё подрагивало, будто он стоял перед судом.
Потом Бьякуя произнёс тихо, почти задумчиво:
— Вы странный человек.
— Опять это “странный”. Может, просто “обаятельный”?
— Нет. Странный.
— Ну хоть не “невыносимый” — уже прогресс.
На этот раз уголок губ Бьякуи чуть заметно дрогнул.
Совсем немного — но Масато заметил, и ему хватило этого, чтобы посчитать день удачным.
Йоруичи, появившаяся откуда-то сверху, лениво спрыгнула на каменный забор и с усмешкой глянула на них:
— Вы двое выглядите подозрительно спокойно. Что, философию обсуждаете?
— Смерть, — честно ответил Масато.
— О, прекрасно. Любимая тема для чаепития.
Она рассмеялась и села рядом, свесив ноги.
Масато посмотрел на неё и вдруг понял, что этот странный вечер — идеален именно в своей простоте: трое шинигами, закат, камни и разговор о страхе, который на деле был разговором о жизни.
Бьякуя молчал, Йоруичи шутила, Коуки спала у него на коленях.