Будто сад, камни и сам воздух запомнили его присутствие — и теперь ждали, когда он вернётся.
Утро в поместье Кучики начиналось с той самой точностью, которая могла свести Масато с ума.
Сначала пели птицы. Потом раздавался звук воды, льющейся на камни. Затем — запах зелёного чая, терпкий и ровный, будто даже кипяток подчинялся расписанию.
Масато сидел на ступенях у сада, разглядывая, как лучи солнца пробиваются сквозь листву и касаются песка.
Всё выглядело идеально, как всегда, но где-то внутри всё ещё зудело ощущение, что он вчера действительно что-то видел.
— Прекрати думать, — пробормотал он. — Просто… пей чай и делай вид, что жизнь прекрасна.
Он поднял чашку, вдохнул аромат.
Чай был чуть горьковатым — как утреннее сожаление.
Йоруичи появилась, как обычно, без предупреждения: мягкий хлопок, и вот она уже рядом, вольготно тянется, как кошка на солнце.
— Доброе утро, птенец с мягким клювом, — сказала она, зевая. — Или у тебя утро уже час как в депрессии?
— В депрессии чай, а не я. — ответил Масато. — Он слишком умный, чтобы быть просто чаем.
Йоруичи села рядом, взяла у него чашку, сделала глоток и фыркнула:
— Горчит.
— Я же сказал. Этот чай знает слишком много.
Она рассмеялась, откинулась назад, подставляя лицо солнцу.
— Ты выглядишь, как человек, который видел призрака.
— А я и видел. Только он был очень не воспитанный — ушёл, не попрощавшись.
Йоруичи прищурилась:
— Призрака? Или опять “эхо”, как ты их называешь?
— Не знаю. Может, просто усталость. Но вчера ночью сад… будто дышал.
Она замерла на секунду.
— “Дышал”?
— Да. Как будто в воздухе кто-то шевелился. Я видел следы реяцу. Очень старые, но… живые.
Йоруичи поставила чашку на землю, глядя на него уже не с усмешкой, а чуть серьёзнее.
— Ты сказал об этом капитану Унохане?
— Нет. Зачем волновать старших, если можно волноваться самому?
— Гениально, — фыркнула она. — У тебя всё в порядке с головой?
— Смотря с какой стороны смотреть. Снаружи — наверное. Внутри — архитектурный коллапс.
Йоруичи улыбнулась.
— Ладно, скажи хоть честно. Ты боишься?
— Я всегда боюсь, — честно ответил он. — Просто иногда это полезно. Боязнь делает тебя осторожнее.
Она задумчиво кивнула и на мгновение умолкла.
Потом, будто желая развеять серьёзность, сказала:
— Тогда я скажу Бьякуе, чтобы он тоже попил твой чай. Ему явно не хватает горечи в жизни.
— Нет, прошу, — Масато схватился за голову. — Этот человек и так пьёт чай так, будто ведёт дипломатические переговоры с чашкой. Если он попробует мой… мир рухнет.
Йоруичи рассмеялась так громко, что даже несколько воробьёв вспорхнули с ветки.
— Всё-таки ты странный, — сказала она, вставая. — Но в этом есть что-то освежающее.
— Это потому что я не благородный, — усмехнулся он. — Мне позволено быть живым.
Йоруичи, уже уходя, обернулась:
— Осторожнее, Масато. Иногда живые раздражают мёртвых.
Он кивнул.
— Иногда — наоборот.
Она исчезла в один прыжок.
Сад вновь остался в тишине. Только ветер трепал листья, да где-то вдали шевельнулась вода.
Бьякуя появился позже — как всегда, вовремя.
Он остановился рядом с Масато, посмотрел на сад, потом на чашку в его руках.
— Горький? — спросил.
— Очень, — вздохнул Масато. — Но честный.
Бьякуя чуть кивнул.
— Честность — редкое качество. Даже у чая.
— Особенно у чая, — поправил Масато.
Некоторое время они молчали.
Потом Бьякуя произнёс спокойно:
— Вчера ночью в саду случилось странное.
Масато замер, медленно поднял взгляд.
— Вы тоже почувствовали?
— Возможно. Я проснулся от ощущения чужой реяцу. Она была… знакомой, но искажённой.
— Знакомой?
— Очень старой. Почти древней.
Они оба замолчали.
Ветер прошёлся по камням, и на секунду солнечный луч отразился от поверхности песка — так ярко, что глаза резануло светом.
Масато зажмурился, а когда открыл глаза, свет исчез.
Осталась только белизна камней и ощущение, будто кто-то улыбнулся сквозь них.
Он медленно выдохнул, поставил чашку.
— Всё равно красиво, — тихо сказал он. — Даже если кто-то смотрит на нас.