— А у некоторых — интересом, — ответил Гин. — Разница в том, насколько глубоко человек хочет заглянуть.
Они снова замолчали.
В тишине слышалось только, как где-то в коридоре тихо звякнула посуда — кто-то из младших офицеров убирал подносы после ночных пациентов.
Гин посмотрел в ту сторону, потом обратно на Масато.
— Вы знаете, — сказал он вдруг, будто между делом, — мне всегда нравилось, как вы умеете держать лицо. Даже когда вокруг… всё рушится.
— Привычка врача, — ответил Масато. — Если я запаникую, кто будет собирать кости обратно?
— Верно, — кивнул Гин, чуть прищурившись. — Но иногда те, кто чинит кости, не замечают, как ломаются сами.
Масато хотел что-то сказать, но не успел. Гин уже повернулся к двери.
— Ладно, не буду мешать, — произнёс он всё тем же мягким тоном. — Спасибо за разговор, доктор. Вы, как всегда, убедительны.
Он вышел, и дверь тихо закрылась за ним.
Масато остался стоять.
Он посмотрел на стол — на склянку, которую тот держал.
Жидкость внутри едва заметно помутнела.
Он провёл пальцем по стеклу, потом отдёрнул руку.
От стекла исходил еле ощутимый холод.
И странное чувство не отпускало: будто Гин не просто разговаривал — будто заглядывал внутрь, стараясь понять, что Масато скрывает за спокойствием.
Коуки спрыгнула на стол и ткнулась носом в ладонь Масато.
— Всё нормально, — сказал он тихо, хотя сам в это не верил. — Просто разговор. Ничего особенного.
Но в комнате стоял запах железа.
Тот, что появляется, когда кто-то слишком долго держит лезвие в руке.
Когда дверь за Гином закрылась, тишина вернулась не сразу.
Она словно задержалась на пороге, думая — стоит ли входить.
Масато ещё несколько секунд стоял неподвижно, глядя на гладкую поверхность двери, за которой исчез лейтенант, будто пытаясь понять, действительно ли тот ушёл.
Коуки сидела на краю стола, настороженно смотрела в ту же сторону.
Её хвост чуть дрожал.
Даже она чувствовала — воздух стал другим.
Масато наконец выдохнул.
Медленно, как будто каждое дыхание приходилось вытаскивать из груди.
Потом прошёлся по комнате, собирая инструменты, перекладывая их на место — склянки, бинты, металлические щипцы.
Он делал это машинально.
Всё в нём требовало движения. Если остановится — начнёт думать.
А думать сейчас не хотелось.
На секунду он облокотился о край стола и посмотрел в зеркало на стене.
Лицо отражалось спокойно, чуть уставшее, но без лишних эмоций.
Только глаза выдавали напряжение — в них что-то светилось, тонкая полоска света, как линия лезвия.
Он попытался улыбнуться — получилось плохо.
Улыбка вышла короткой, чужой.
В отражении она показалась даже не его.
Он отвернулся.
Прошёл к окну.
Ночь стояла плотная, густая. Луна выглядывала из-за облаков, и свет скользил по плитам двора.
Там, где проходил Гин, ещё оставался лёгкий след — не реяцу, а просто ощущение, будто воздух не успел за ним закрыться.
Масато провёл ладонью по стеклу, и вдруг пальцы дрогнули.
Перед глазами мелькнуло воспоминание.
Такое резкое, будто кто-то включил свет посреди тьмы.
Он снова стоял в другой комнате, много лет назад.
Тогда воздух пах не антисептиком, а пеплом.
На койке лежал раненый шинигами — молодой, с едва заметным шрамом под глазом. Он был жив, но в глазах его плавала пустота.
Масато тогда не понимал, что видит.
Он просто лечил.
Склонялся над ним, прикладывал ладони, вливал реяцу.
А потом — заметил.
На миг — короткий, как вспышка.
В зрачках того парня отразилось чужое лицо.
Не его собственное, не больного.
Лицо с очками и спокойной, почти доброй улыбкой.
Тогда он подумал, что показалось.
А через минуту пациент умер — без причины, без ран, просто будто кто-то выключил внутри свет.
Он тогда долго стоял у стола, не двигаясь.
И впервые подумал, что в Сейрейтей бывают вещи, которые нельзя лечить.
С тех пор, каждый раз, когда он чувствовал ту самую холодную реяцу — тонкую, как иглу, — внутри что-то замирало.
И сейчас он чувствовал её снова.
Слабее, чем тогда, но всё равно узнаваемо.
Она тянулась откуда-то из глубины, будто прячась за чужой улыбкой.
Масато отдёрнул руку от стекла.