Коуки недовольно пискнула, будто почувствовав, как в воздухе что-то дрогнуло.
— Всё в порядке, — сказал Масато, глядя в окно. — Просто старые воспоминания.
Он говорил это ровно, как врач, который успокаивает пациента, но слова звучали так, будто он говорил самому себе.
Он отошёл от окна, сел за стол и взял журнал.
Перелистнул пару страниц.
Строчки сливались в одну длинную, серую полосу.
Он не читал — просто смотрел.
В голове всё ещё стоял тихий голос из прошлого:
«Любопытство заразительно».
Он закрыл журнал, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.
Дышал ровно, глубоко.
Пытался вернуть ту простую, рабочую тишину, в которой каждый звук — это просто звук, а не предупреждение.
Снаружи ветер качнул ставни.
Они скрипнули и ударились о стену.
От этого звука он вздрогнул.
Потом тихо усмехнулся:
— Чёрт… ты, похоже, стареешь, Масато. Боишься сквозняка.
Коуки недовольно фыркнула и, будто соглашаясь, запрыгнула ему на плечо.
Он провёл ладонью по пушистой голове, чувствуя, как шерсть тёплая и живая.
Это немного успокаивало.
Масато поднялся, подошёл к двери и на всякий случай проверил защёлку.
Потом вернулся к окну, глянул в темноту.
Всё тихо.
Но где-то глубоко в груди всё ещё шевелился тот старый страх — не панический, не острый, а тихий, вязкий, как след от старого ожога.
Он понимал: Гин не просто приходил поговорить.
Это был намёк.
Знак, что за ним снова начали смотреть.
Утро в Сейрейтей всегда начинается одинаково.
Сначала — тишина.
Потом, медленно, будто мир вспоминает, что ему нужно просыпаться: где-то хлопает дверь, стучит ведро о камень, за стеной кто-то кашляет, а дальше, на дворе, раздаётся звук металла — клинок задевает клинок.
Масато шёл по узкой дорожке к тренировочному двору поместья Кучики, держа в руках небольшой ящик.
В ящике — повязки, мази, ампулы с лекарством. Обычный утренний обход.
Воздух был прохладный, и от дыхания шёл пар. Каменные плиты под ногами блестели от росы.
Он не спал всю ночь, но это было привычно.
К утру усталость превращалась во что-то похожее на притуплённое спокойствие. В таком состоянии лечить даже легче: меньше лишних мыслей.
За стеной уже слышались удары.
Сухие, чёткие — без спешки, но с силой.
Когда он вошёл во двор, Йоруичи как раз стояла напротив Бьякуи.
На ней — чёрная тренировочная форма, короткий рукав, руки на бёдрах.
Бьякуя — босиком, волосы собраны в высокий хвост, дыхание сбито, но в глазах упрямство.
На земле перед ним — деревянный меч. Он только что промахнулся, и Йоруичи, не теряя времени, дала ему короткий щелчок по лбу.
— Сколько раз тебе говорить, Кучики, — произнесла она, — сила без дыхания — просто шум.
— Я дышал, — упрямо ответил он.
— Ага. Носом, ртом и гордостью одновременно. Это уже три способа запутаться.
Масато усмехнулся, подходя ближе.
Йоруичи повернулась к нему, глаза сверкнули:
— О, наш утренний лекарь! Принёс спасение от растяжений и гордости?
— От растяжений — да, — сказал Масато. — От гордости лекарства не придумали.
Йоруичи усмехнулась и хлопнула Бьякую по плечу.
— Вот и ответ, юный господин. Даже врачи отказываются лечить твоё упрямство.
Бьякуя поклонился, но по выражению лица было видно — ему неприятно, что над ним подшучивают.
Он молча поднял меч и снова встал в стойку.
Масато присел на корточки рядом с ящиком, достал бинты, мазь и внимательно посмотрел на его руки. Кожа на ладонях была сбита, костяшки покраснели.
— Ты сжимал рукоять слишком сильно, — тихо сказал он. — Сила идёт от дыхания, не от пальцев.
— Йоруичи уже сказала, — буркнул Бьякуя.
— Тогда считай, что ты получил диагноз от двух специалистов. Один из них даже умеет шутить.
Йоруичи засмеялась.
Бьякуя не ответил, но уголки губ дрогнули.
Масато начал смазывать мазью его ладони. Двигался аккуратно, как всегда.
— Больно?
— Нет.
— Врёшь.
— Немного.
Йоруичи подошла ближе и, сложив руки на груди, наклонила голову:
— Ты сегодня выглядишь так, будто видел привидение, — сказала она, глядя на Масато. — Что-то случилось?
Он не сразу ответил.
Вздохнул, продолжая работу.
— Просто устал. Дежурство затянулось.