— Эй… — он улыбнулся, хоть и устало. — Я вернусь. Правда.
Он знал, что не вернётся.
Зал старейшин был холоден, как осенний камень.
Пол, отполированный веками, отражал свет факелов, и этот свет казался слишком резким.
Перед ним стояли трое — советники рода Кучики, неподвижные, как статуи.
Рядом — Бьякуя.
Он не поднимал глаз, будто пытался спрятать выражение лица.
Голос судьи прозвучал сухо, без оттенков:
— Целитель Масато. Ты нарушил прямой приказ. Применил кайдо на преступнике. Это — предательство.
Масато стоял спокойно, не оправдываясь.
Только слегка покачивал головой, словно что-то про себя пересчитывал.
— Я лечил, — тихо сказал он. — Не оправдываюсь. Просто… не смог иначе.
— Тебе была дана честь служить дому Кучики, — продолжил старший, — и ты запятнал её неповиновением.
Тишина была такой плотной, что слышно, как где-то трещит масло в факеле.
Бьякуя наконец поднял глаза.
В них было сомнение — то самое, которое он, возможно, прятал всё утро.
— Почему, Масато? — спросил он негромко. — Ты ведь знал, чем это закончится.
Масато усмехнулся, глядя в его глаза.
— Наверное, потому что я плохой шинигами.
— Плохой? — переспросил Бьякуя.
— Тот, кто лечит, не должен выбирать, кого спасать.
Эти слова повисли в воздухе, будто осели на стены.
Никто больше не говорил.
Решение вынесли быстро.
Сухим голосом, будто читают расписание поездов:
— Отстранить. Удалить из поместья до заката.
Ни оправданий, ни сожалений — просто новая страница в книге, где имена стирают с равнодушием.
Масато поклонился.
— Понял.
Он вышел из зала, чувствуя, как холод каменного пола будто прилипает к стопам.
Снаружи воздух был тяжёлый, неподвижный, и солнце стояло низко — бледное, как само решение, вынесенное ему утром.
Воздух за пределами зала был тяжелее, чем внутри.
Тот самый сад, где утром пели птицы, теперь выглядел чужим.
Тишина стояла такая, что даже звук шагов казался лишним.
Масато шёл медленно, будто опасался потревожить воздух вокруг.
Слуги расступались, но никто не смотрел ему в глаза.
Кто-то из молодых стражников неловко отвёл взгляд, другой притворился занятым — завязывал пояс, которого и не было.
Все знали, что случилось, но делать вид, что не знают, было проще.
Коуки ждала у веранды.
Она сидела на ящике с бинтами, прижав хвост к груди, и, кажется, ни на секунду не шевелилась с тех пор, как его увели.
Увидев его, обезьянка вскрикнула и прыгнула на плечо.
— Эй, тихо, — сказал Масато, погладив её по голове. — Я же просил не буянить.
Он устало сел, опершись спиной о столб.
Рядом лежал его старый мешок — потертый, с вышитым знаком четвёртого отряда.
Всё, что ему позволили забрать, — несколько инструментов, немного бинтов и пара книг.
Остальное теперь “собственность рода Кучики”.
Он перебирал вещи медленно, без раздражения, просто чтобы руки чем-то были заняты.
Коуки молча смотрела, как он завязывает ремни.
На дворе уже клонилось к вечеру.
Солнце пробивалось сквозь ветви сакуры, и лепестки казались почти белыми, будто выцвели.
Шорох шагов заставил его поднять голову.
Бьякуя стоял у входа в сад.
Без свиты, без формальностей — просто в лёгком кимоно, с тем самым взглядом, где никогда не видно, что он думает.
Они долго молчали.
Первым заговорил Масато:
— Господин пришёл убедиться, что я действительно ухожу?
Бьякуя не ответил сразу.
Лишь подошёл ближе, остановился в двух шагах.
— Я пришёл… поблагодарить, — сказал он наконец. — За службу. И за всё, чему вы научили.
Масато усмехнулся, но без злости.
— Службу — вряд ли. Я больше создавал вам проблем, чем пользы.
Бьякуя опустил глаза.
— Ты поступил неправильно, Масато.
— Возможно, — кивнул тот. — Но я всё равно сделал бы то же самое.
Ветер качнул ветви, и несколько лепестков опустились между ними.
На миг показалось, что они стоят по разные стороны водной глади, и ни один не сделает шаг навстречу.
Масато поднял мешок, закинул через плечо.
— Запомни, Бьякуя, — сказал он тихо. — Когда станешь сильным… не позволяй силе решать, кто достоин жить. Это ловушка, из которой не выбраться.