Унохана сидела за столом, положив ладони на краешек деревянного лотка. Её лицо казалось спокойным, но в уголках губ играла та самая тихая улыбка, которой, как говорили, можно было рассечь любые сомнения и одновременно подколоть кого угодно. На столе перед ней был аккуратный блокнот с пометками и небольшой фарфоровый подогреватель для эфирных масел — он тихо распространял запах эвкалипта и чего-то, что напоминало мяту.
— Садитесь, Масато-кун, — сказала она, не поднимаясь. Её голос был ровный, словно натянутая струна, но совсем не холодный. — Я хочу поручить вам одно важное задание. И не простое.
Шинджи сел на стул, который слегка заскрипел, как будто тоже удивлённый тем, что ему уготовано. Он приподнял подбородок, старательно выставив беззубую улыбку лица «я всё понимаю, но немного боюсь».
— Задание? — пробормотал он. — Я думал, что важные задание поручают тем, кто просыпается с миссией творить подвиги. А не… — он замялся и показал на лоток с инструментами, — изучать науку о взрывах.
Унохана слегка кивнула. Её взгляд задержался на подпаленном рукаве его хаори, потом на его пальцах, где всё ещё были следы чернил.
— Ты слишком долго лечил себя страхом, — сказала она тихо. — Попробуй вылечить кого-то им же.
Фраза прозвучала просто — почти как указание по инвентарю — и одновременно как приговор. Шинджи не успел ничего ответить: в этот момент в коридоре послышались нерешительные шаги, затем лёгкий скрежет ладоней о деревянную перила — кто-то спускался вниз, словно стараясь не напугать весь корпус своим дыханием.
Дверь приоткрылась, и в проёме показалась фигура, вся в складках дешёвой, но чистой формы новичка. Ханатаро Ямада был худощав, с большим головным убором, который ему, похоже, не подходил: он держал его двумя руками, чтобы тот не съехал на затылок. Лицо его было бледно-розовым от стыда и от усталости недосказанной тревоги. Глаза опустились — он не смотрел прямо, а словно пытался разглядеть на полу невидимые линии, по которым должен был идти.
За ним внезапно промчалась тень — Коуки, обрадованная чужим появлением, рванулась вперёд, держа в лапке маленькую бутылочку. Она ловко прыгнула на край стола и тут же попыталась открыть крышку, потому что в бутылочке был… антисептик. Блеск стекла отразил утренний свет и мигнул в воздухе, как сигнал тревоги.
— Коуки! — шепотом прошипел Шинджи, но обезьянка уже теребила крышку зубами. Ханатаро смутил этот шум; у него так и дрогнули плечи, как будто барометр в груди вдруг показал резкое изменение атмосферного давления.
Унохана не подняла бровь. Она просто поднесла руку к губам, и её пальцы тихо постучали по столу. Всё в комнате на миг замерло: слышно было только, как где-то в дальнем крыле капала вода из крана и как медленно переключалось дыхание практикующей медсестры.
Ханатаро почти сразу начал извиняться, выговаривая слова одно за другим, словно беспорядочная гирлянда: — Простите, капитан, простите меня, я только хотел… Я не хотел, простите, я только хотел помочь, я могу помочь, я могу держать, я не буду мешать, я постараюсь быть тихим, я… — он запнулся и, в очередной раз повинуясь внутреннему порыву, наклонился так низко, что его шляпа чуть не упала в фарфоровую чашку.
Шинджи почувствовал, как в груди у него что-то щелкнуло — не боль, не радость, а странное спокойствие, похожее на то, что бывает, когда кто-то берёт тебя за руку в людном месте и ведёт сквозь толпу. Он непроизвольно улыбнулся — той самой неуверенной, но искренней улыбкой, которой, у него, было поменьше по утрам и по большим делам.
— Это… Новичок? — спросил он мягко. — Рад знакомству. Я — Масато. Шинджи Масато. Если хочешь, можешь называть меня просто Масато, если боишься произнести фамилию неправильно. Я сам когда-то называл себя «вечно ошибающимся Масато».
Ханатаро почему-то чуть перестал краснеть и посмотрел на него так, будто услышал самый важный комплимент в жизни. Он кивнул, едва заметно, и сел на стул, который скрипнул так, что в комнате вновь повисла тихая пауза.
— Унохана-сама сказала, что вы меня научите, — сказал он тихо, глядя на Шинджи. — Научите… как не ошибаться?
— —, — Унохана не спешила отвечать словами. Она просто встала, прошла мимо стола и медленно подошла к лотку с инструментами. Её пальцы, уверенные и точные, взяли один из пинцетов, проверили его остроту, потом положили его обратно. В этом движении было всё: и порядок, и знание, и требование.