Пациент с трудом удержался от смеха, Масато прикрыл лицо ладонью, а Коуки, довольная, стащила край бинта и потащила его под кровать.
— Ну, — выдохнул Масато, — теперь ты точно знаешь, что бинт длиннее, чем кажется.
Ханатаро опустился на колени, стал собирать его обратно. Его движения были неловкими, но упорными, и в какой-то момент Масато заметил — парень всё время бормотал себе под нос, пересчитывая витки, будто успокаивал себя цифрами.
Когда бинт наконец оказался снова свернут, Масато сказал мягче:
— Знаешь, Ямада… бояться ошибок — это нормально. Главное, чтобы руки не дрожали сильнее сердца.
Тот посмотрел на него снизу вверх и кивнул, всерьёз, без тени сомнения.
— Я постараюсь.
Масато усмехнулся, присел рядом, подал ему руку.
— Тогда начнём заново. Сегодня будем учиться завязывать не узлы, а уверенность.
Пациент улыбнулся. В окно ворвался лёгкий ветер, колыхнул занавеску. В солнечных пятнах плясали частицы пыли, а снаружи тихо капала вода из фонтанчика.
И в этой тишине, среди бинтов, запаха спирта и шепота кидо, всё выглядело удивительно просто — как будто мир сам решил сделать им маленький подарок за то, что они ещё не сдались.
Сумерки в здании Четвёртого отряда наступали не сразу — будто само здание не хотело засыпать.
Долгие коридоры сохраняли дневное тепло, свет ламп под потолком постепенно гас, переходя в мягкое желтоватое сияние. В окнах сад за стеклом становился темнее, и лишь фонтан во дворе продолжал тихо булькать, как будто разговаривал сам с собой.
В этот час обычно стихал весь шум: лекари заканчивали обходы, пациенты засыпали, и только шаги дежурных тихо перекатывались по полу, похожие на шелест ткани.
Шинджи Масато сидел на крыше восточного крыла — там, где черепица была гладкая и тёплая после дневного солнца.
Перед ним раскидывались огни Сэйрэйтэй — редкие, но ровные, как расставленные кем-то свечи.
Внизу — двор, обнесённый бамбуковой изгородью, где, если прислушаться, можно было различить стрекот сверчков и редкое потрескивание фонаря.
Он держал в руках чашку с горячим чаем. От пара пахло травами — мелисса, сушёные листья шафрана, что-то мятное. Рядом на крыше устроилась Коуки: маленькая, свернувшаяся клубком, она зевала так лениво, будто весь день была не в лаборатории, а на каторге.
На краю крыши, чуть поодаль, сидел Ханатаро. Он держал в руках свёрток бинтов и пытался снова и снова ровно их сложить, хотя бинты всё время развивались, как будто дразнили его.
— Знаешь, — сказал Масато, не оборачиваясь, — я видел людей, которые лечили смертельные раны быстрее, чем ты справляешься с одним мотком ткани.
Ханатаро, не отрывая взгляда от бинта, вздохнул.
— Простите, Масато-сан. Просто… он всё время расползается. Я думаю, он меня не любит.
— Бинт тебя не обязан любить, — усмехнулся Масато. — Главное, чтобы он не задушил пациента.
Ханатаро посмотрел на него растерянно, потом тихо улыбнулся — так, что даже Коуки повернула голову.
— Я правда боялся сегодня, — признался он после короткой паузы. — Думал, что, если ошибусь, вы… ну… рассердитесь.
— Я? Рассержусь? — Масато удивлённо приподнял бровь. — На тебя?
Он отпил чай, обжёгся, выругался вполголоса и махнул рукой:
— Я сержусь только, когда кто-то прячет мои чайные листья или трогает мои инструменты.
— А если ученик случайно чуть не поджёг палату?
— Тогда я просто добавляю в отчёт строчку: «Проявление инициативы».
Ханатаро засмеялся. Смех у него был негромкий, будто застенчивый, но живой — тот самый, который невозможно сыграть.
Ветер пробежал по крыше, тронул пряди волос, заставил занавески на нижнем этаже чуть колыхнуться.
На небе, над линией крыш, начали загораться первые звёзды — редкие, будто кто-то ещё не до конца их дорисовал.
Масато смотрел на этот вечер, не спеша. Он любил такие моменты: когда не нужно говорить много, не нужно объяснять — просто сидишь и чувствуешь, что рядом есть человек, которому сейчас немного легче, чем было утром.
— Слушай, — произнёс он наконец, поставив чашку рядом, — сегодня ты впервые использовал кайдо перед настоящим пациентом.
— И почти всё испортил…
— Почти — это не испортил, — перебил он спокойно. — Я вот однажды перепутал состав мази и получил зелёного капитана. Серьёзно. Она светилась два дня.
Ханатаро удивлённо поднял глаза: