Унохана поставила чашку.
— Значит, утро началось с риса и дипломатии?
— Именно. И с очередного конфликта из-за подушки. Но, к счастью, все живы.
Она тихо усмехнулась, посмотрела на него внимательнее.
— Мне докладывали: состояние второго блока улучшилось. Вы провели восстановление без стандартной техники кайдо.
— Да. Ничего сложного. Просто дыхание и немного давления на потоки.
— Это не "просто", Масато. Вы сделали то, на что трое целителей потратили бы полдня.
Он пожал плечами.
— Может, повезло.
— Везение — не объяснение, — мягко заметила она. — Вы чувствуете людей сильнее, чем другие. Это видно даже по тому, как с вами разговаривают.
Масато чуть опустил взгляд.
— Я просто слушаю и смотрю. Иногда это помогает больше, чем любая техника.
Унохана кивнула, но ничего не ответила.
Она разлила чай — сначала себе, потом ему.
Запах жасмина тонко растёкся по комнате, и пар на мгновение закрыл её лицо.
— Садитесь, — сказала она. — Вы давно не отдыхали.
Он присел напротив, стараясь не задевать бумаги на краю стола.
На нём лежали отчёты — ровные, сжатыми столбцами данных, и один — его, с размашистыми приписками сбоку.
— Ваши записи снова выглядят… своеобразно, — заметила она с едва заметной улыбкой.
— Я думал, почерк не влияет на эффективность лечения, — ответил он спокойно.
— На лечение — нет. Но переписчики потом ругаются.
— Тогда скажите им, что это тренировка терпения.
Она рассмеялась тихо, почти неслышно.
Масато поднёс чашку к губам — чай был горячим, немного горьковатым, но после первого глотка оставлял мягкое послевкусие.
— Котецу-сан уже влилась в коллектив? — спросила Унохана, глядя в окно.
— Работает усердно. Хотя, кажется, до сих пор считает меня стихийным бедствием.
— Возможно, так и есть. Но такие бедствия полезны для дисциплины.
Масато усмехнулся, поставил чашку.
— Если честно, я думал, что вы выбрали её мне в помощь, чтобы проверить моё терпение.
— Отчасти, — ответила она спокойно. — Но и потому, что вы умеете учить. Пусть и не всегда сами это замечаете.
Он посмотрел на неё чуть дольше, чем обычно, потом отвёл взгляд.
— Я не самый терпеливый человек, капитан. Просто стараюсь не мешать другим делать своё дело.
Унохана поставила чашку обратно на поднос, провела пальцем по её краю.
— Это и есть терпение. Ваша работа не в том, чтобы всех лечить. Ваша работа — сделать так, чтобы рядом с вами могли работать другие.
Она подняла глаза, её голос стал мягче:
— В этом вы похожи на меня.
Масато молчал. Только кивнул, принимая сказанное как факт, а не как похвалу.
Тишина снова вернулась — привычная, не давящая.
Из-за окна донёсся звон ведра — кто-то мыл крыльцо, по двору прошёл слабый ветер, и лист бамбука коснулся стекла.
— Возвращайтесь к работе, — сказала Унохана. — И постарайтесь сегодня не взорвать чайник.
— Постараюсь. Но обещать не могу, — ответил он с лёгкой улыбкой.
Он поднялся, поклонился и направился к двери.
Когда открыл её, Унохана добавила:
— Масато.
Он обернулся.
— Да, капитан?
— Хорошая работа.
Он чуть замер, потом коротко кивнул.
— Спасибо. Постараюсь повторить завтра.
Дверь тихо закрылась.
В кабинете снова осталась только тишина, аромат жасмина и ровное дыхание капитана, которая, казалось, на миг позволила себе улыбнуться чуть шире, чем обычно.
Глава 32. Два Шинджи
Утро в четвёртом отряде началось не с обычного шуршания бинтов, а со стука.
Тихого, как будто кто-то не решался войти.
Дверь в кабинет Уноханы приоткрылась, и в щель протиснулся посыльный — молодой шинигами в запачканной форме. В руках он держал длинный свиток, запечатанный сургучом с тиснением в виде числа «5».
В кабинете стоял знакомый запах — чистота и железо. На полках ровными рядами лежали свитки с отчётами, рядом — полированные лотки с инструментами. Каждый предмет имел своё место, и только мягкий шелест пергамента, когда Унохана поставила печать, нарушал тишину.
— Из пятого отряда, капитан, — выдохнул посыльный, кланяясь.
Унохана аккуратно приняла свиток, развернула его и, прочитав, кивнула, будто уже ожидала этого.