На другой стороне крыши уже кто-то был.
Хирако сидел, свесив ноги, держа в руке бутылку саке. Ветер тихо трепал его волосы.
Он выглядел не так, как днём: меньше лёгкости, меньше показной лености. Просто человек, который устал, но не хочет уходить в тень, пока не стемнело окончательно.
Масато подошёл ближе и негромко произнёс:
— Если вы собираетесь спрыгнуть — предупреждайте заранее. Я не умею ловить капитанов.
Хирако чуть повернул голову, улыбнулся уголком рта:
— Не бойся. Сегодня я без акробатики. Садись.
Масато опустился рядом. Крыша под ними была тёплой, хранившей остаток дневного солнца. Он поставил чашку, откинулся на руки и тихо вздохнул.
— У вас тут красиво, — произнёс он после короткой паузы. — Тихо. Даже птицы, кажется, летают медленнее.
— Это временная красота, — ответил Хирако, наливая себе немного саке. — Просто никто не успел её испортить.
Он сделал короткий глоток, потом протянул бутылку Масато.
Тот замялся.
— Я не пью. Особенно с начальством.
— Тогда считай, что это чай с сюрпризом. — Хирако усмехнулся, сделал ещё глоток и посмотрел вдаль.
Солнце садилось всё ниже. Лучи скользили по их лицам, и свет от них был уже не золотой, а мягкий, почти медный. Всё вокруг постепенно темнело, и только вершины зданий ещё хранили отблеск дня.
— Знаешь, — начал Хирако, — когда я только стал капитаном, думал, что в этом есть что-то героическое. Парад, почести, ответственность.
Он усмехнулся.
— А оказалось — больше похоже на бесконечный ремонт. Бумаги, отчёты, люди, которые ждут, что ты всё знаешь.
— Вам не нравится быть капитаном? — спросил Масато.
— Нравится. Просто иногда кажется, что я не на своём месте.
Он сказал это спокойно, без горечи. Как будто просто признался, что не любит холодный рис.
Масато кивнул, не перебивая.
Потом осторожно достал из свёртка рисовый шар и положил между ними.
— Хотите? С сюрпризом.
— С каким?
— Я не помню. Коуки всё время ворует начинки, так что там может быть всё, что угодно.
Хирако тихо рассмеялся, взял один и откусил.
— Хм… остро. Ты готовишь с характером.
Несколько минут они сидели молча.
Ветер шуршал по черепице, где-то внизу пробежала кошка.
С дальних улиц доносился глухой звук барабана — кто-то, видимо, отрабатывал кидо в вечерней тишине.
Потом Хирако заговорил снова, уже тише:
— Знаешь, Масато… ты сегодня видел больше, чем должен был.
— Вы про лабораторию?
— И про лабораторию. И не только.
Он обернулся, посмотрел прямо.
В глазах — тёплый оттенок, но без привычной насмешки.
— Я иногда проверяю людей, чтобы понять, кто они на самом деле. Иллюзии — не чтобы обмануть, а чтобы увидеть, где заканчивается из страх.
Масато пожал плечами.
— Плохой способ. От страха все ведут себя по-разному.
— А ты не испугался.
— Я просто… видел такое раньше. — Он замолчал, чуть нахмурился. — Когда человек между жизнью и смертью, его восприятие ломается. И если не смотреть прямо, можно запутаться навсегда.
Хирако молча кивнул, не перебивая. Потом тихо сказал:
— Тогда запомни: если однажды начнёт казаться, что всё перевернулось, не верь глазам. Даже своим.
Слова прозвучали просто, но в них чувствовалась тяжесть, как если бы они были не советом, а чем-то вроде обещания.
Масато хотел что-то ответить, но промолчал.
Потом Хирако снова усмехнулся — легко, будто ничего и не было.
— И всё-таки приятно знать, что в четвёртом отряде есть кто-то, кто не падает в обморок от моих фокусов.
— Я подумаю, стоит ли воспринимать это как комплимент.
— Конечно стоит. От меня это редкость.
Они оба рассмеялись. Смех был негромкий, но живой, настоящий.
Солнце окончательно скрылось, оставив на небе только тонкую полосу тёплого света.
Сейрейтей начал наполняться вечерними звуками: где-то хлопнула дверь, вдали загремел гонг смены караула, а из окон соседнего корпуса потянуло ароматом варёного риса и зелёного чая.
Масато встал, собрал свёрток.
Коуки, наевшись, уже спала у него на плече, обняв хвостом ворот кимоно.