За спиной шумели люди: кто-то поправлял воротник, кто-то смазывал петли на бамбуковых доспехах. Ветер ворочал листья в канавке, и этот шорох, повторяясь, начинал действовать на нервы — монотонный метр, который в обычный день успокаивал, а сейчас лишь усиливал ощущение ожидания. На столе рядом стояла миска с недопитым чаем; в ней плавали два опавших лепестка и тонкая масляная плёнка. Кенсей взял чашку, отпил — напиток был горьким, горячим и, казалось, отражал всё, что он чувствовал: терпкость, концентрацию.
— Сколько времени прошло? — голос Маширо прозвенел с такой резкостью, что все их звуки затихли и слушали его, как удар барабана.
— Примерно сутки, — ровно ответил курьер, и его слова рассыпались по двору, как мелкие камешки. — Последний сигнал был по… по северной границе Руконгая. После — тишина.
Кенсей снова посмотрел на свиток. Он скользил пальцем по разорванной кромке бумаги, по линии, где кто-то пытался стереть следы. Нити бумаги были выпуклыми, как рубцы. Он прижался лбом к тексту, словно прислушиваясь к звуку слов. В уголке свитка была печать — круглая, с двумя штрихами посередине, отпечатанная небрежно.
— Выдвигаемся, — сказал он тихо, и в этой простоте решения не было никакой показной спешки. В его голосе не было паники, была только та самая дисциплина, что сглаживает тревогу.
— Капитан, — Маширо шагнула вперёд, пальцы сжались вокруг рукояти меча, — не стоит рисковать, можно послать разведку, пару человек, пройтись по следам аккуратно. Мы не знаем, с чем имеем дело.
Кенсей поднял голову. Его взгляд был ровным, но глаза сверкнули так, что Маширо на мгновение промолчала.
— Ты говоришь это, потому что боишься потерять людей, — сказал он ровно. — Но если отложить расследование на завтра, то завтра мы можем не найти и следов. Я иду лично.
В отряде повисла пауза, которая была ощутима как вес. Парни обменивались взглядами — быстрые блики: кто-то кивал, кто-то морщил лоб. Один из офицеров, низкий и коренастый, почёсал затылок и облокотился на стол. Его грубый голос, привычный и чуть хриплый, разрезал молчание:
— Ладно, капитан, если вы говорите — мы идём. Только скажите, кого берём.
— Полный боевой комплект, — ответил Кенсей, — и двое знающих местность: Ран и Хэда.
Ран, высокий, с длинной косой, кивнул, не произнося лишних слов. Хэда поправил заплатку на щеке и проверил клинок, как будто именно сейчас его острота имела значение самого большого порядка. Маширо постукивала пальцами по эфесу, считая в уме, кого из младших оставить в штабе.
Сбор занял время — слишком много и одновременно достаточно. Каждый боец провёл ритуал проверки: подтянул ремень, поправил шнурки на сандалиях. Всё это выглядело обыденно, но в этих обыденных движениях было какое-то прощальное тщеславие: последний раз завязать, последний раз проверить, последний вдох перед уходом в неизвестность. Один из ребят стянул с плеча сумку и начал укладывать внутрь сухари, которых, казалось, наготовили накануне. Хруст плотной корки, запах теста — такой обычный запах побеждал тревогу на секунду, но она возвращалась, как дождь, который не хочет прекращаться.
Маширо подошла к Кенсею вплотную, их тени пересеклись. Её рука — тёплая, с грубыми ладонями — сжала его запястье на долю секунды.
— Если что, — её голос стал неожиданно мягким, — не теряй меня из виду.
Он ответил тем же — коротким кивком. Это было похоже на сделку: не слова, просто обещание.
Ворота Готей были открыты. Дерево столбов пахло солнцем и смолой. За ними широкая улица, которая обычно казалась просто дорогой для шагов и событий, сейчас выглядела как граница — последняя видимая линия спокойствия. Свет падал ровно, и в дальних арках мелькали тени торговцев, уже распахивающих лавки.
Последний момент тишины растянулся, как натянутая струна. Солдаты сделали шаг вперёд, и этот шаг был одновременно лёгким и тяжким. Кенсей прошёл первым, и его шаги оставляли на камне не глубокие следы, но достаточно, чтобы кто-то, возможно, мог по ним пройти потом и узнать, что здесь когда-то прошёл человек. Маширо смотрела вслед ещё секунд пять, потом повернулась и, как всегда, слишком громко засмеялась, чтобы скрыть то, что внутри — нервный, маленький трепет. Ее смех звучал ярче, чем обычно, как будто хотела выжечь страх огнём. За воротами, где дорога заворачивала в сторону северных окраин, воздух был чуть холоднее. И всё же, в этот последний светлый миг перед походом, мир держал обычную форму: люди, шум лавок, запах хлеба и мокрого камня.