Йоруичи положила ладонь ему на плечо — коротко, почти незаметно.
— Не смотри на это.
— Это трудно, — выдохнул он.
— Знаю. Но впереди — хуже.
Они прошли зал.
Прошли старые конструкции.
Прошли место, где воздух перестал быть похожим на воздух и стал напоминать что-то вязкое.
И тогда — впервые — прозвучало.
Шипение.
Еле слышное.
Словно кто-то втягивал воздух сквозь сломанные зубы.
Звук был влажный, неправильный, тянущийся, будто по воде прошли когтем.
Масато замер.
Йоруичи подняла руку: «стой».
Шипение повторилось — ближе.
Громче.
Как будто тот, кто издавал его… пытался дышать.
Пытался, но лёгкие не работали так, как должны.
Масато почувствовал, как у него поднимаются волосы на затылке.
Шипение перешло в хрип.
Хрип глухой, как будто воздух вырывался сквозь массу жидкости.
Затем — короткий, высокий скулёж.
Нечеловеческий.
Нелогичный.
Но в нём ещё слышалась боль.
Боль живого.
Масато не выдержал.
— Это… кто-то из них?
Вопрос прозвучал тихо.
Как шёпот человека, боящегося услышать ответ.
Йоруичи долго смотрела вперёд.
Тонкие полоски света, падающие с верхних решёток, отражались в её жёлтых глазах.
— Да, — сказала она наконец.
Он ощутил, как грудь сжала ледяная рука.
Йоруичи двинулась вперёд.
Медленно.
Шаг — пауза.
Шаг — слушание.
Шаг — дыхание.
Масато шёл за ней, чувствуя каждый удар своего сердца так болезненно, будто оно било коленом по диафрагме.
Коридор поворачивал вправо, потом вниз, потом снова вправо.
На последнем повороте воздух изменился.
Стал резким.
Жёстким.
Словно в него всыпали мелко-мелко нарезанное стекло.
И запах…
Запах стал хуже.
Вязкий, металлический, с кисловатым оттенком — таким пахнет разрушающаяся реяцу, когда душа начинает расползаться.
Масато зажал нос рукавом.
Лёгкие жгло.
Йоруичи остановилась перед очередной дверью — массивной, металлической.
На полу под ней — тонкая линия темноты, почти чёрная, будто изнутри сочится не свет, а что-то противоположное.
Он посмотрел на Йоруичи.
— Это они?
Она едва кивнул.
Затем подняла руку.
Коснулась замка.
Замок дрогнул.
И в это мгновение — за дверью — раздался звук.
Рёв.
Не человеческий.
Не пустой.
Что-то между ними.
Глубокий, расколотый, полный боли и ярости.
Дверь вибрировала.
Металл дрожал под пальцами Йоруичи, словно по той стороне кто-то ударил в неё всей массой тела.
— Подготовься, — тихо сказала она.
— К чему?.. — прошептал Масато.
Она смотрела вперёд, её кожа словно светилась в полумраке.
— К тому, что ты раньше никогда не видел.
И дверь начала медленно открываться, впуская их в зал, где восемь шинигами уже перестали быть теми, кого они знали.
Там начиналась тьма, которую создал не мир пустых — а сам Сейрейтей.
Когда дверь полностью разошлась в стороны, воздух, спрятанный за ней, вырвался наружу, будто зверь, который слишком долго был заперт в тесной клетке. Он ударил в лицо Масато тяжёлым, влажным жаром — запахом, который не принадлежал ни живым, ни мёртвым, ни пустым.
Запах трескающейся души.
Зал был огромным.
Настолько, что первый взгляд даже не понимал масштаб.
Стоило сделать ещё шаг — и масштаб раскрывался, как если бы стены уходили дальше, чем должен позволять подвал.
Потолок был низким только у входа.
Дальше он резко поднимался вверх, открывая массивное пространство, похожее на пересохший резервуар.
Стены были усилены старыми, почти выцветшими защитными плетениями — линии кидо, высеченные Литургией Кидо, блёкло мерцали, словно перегорающая лампа.
Но центр зала…
Центр зала был живым.
Восемь фигур.
Прикованные к полу печатями, каждая — в своём круге.
Круги были старые, массивные, густо исписанные формулами контроля.
Но сейчас эти формулы дрожали, вспыхивали рывками, будто их подтачивала изнутри сила, которая просто не должна была существовать в теле шинигами.