Он тихо усмехнулся:
— Да и Йоруичи сказала, что ты не из тех, кто легко отступает.
Йоруичи в ответ только скрестила руки, будто подтверждая каждое слово.
Масато медленно выдохнул.
И шагнул к кругам.
Он понимал, что простого исцеления будет мало.
Он видел это по тому, как их реяцу разрывает собственные тела.
По тому, как белые маски растут, как камень под давлением.
Внутри — пустые.
Снаружи — шинигами.
Их души рвутся между двумя природами.
Он коснулся своего дзампакто.
Чувство тяжёлого воздуха давило, но не останавливало.
— Я… я попробую, — сказал он.
И тихо выдохнул:
— Воспари и зажгись, Хоко.
Звук разошёлся по залу, как мягкая вибрация.
Не резкая, не яркая — как если бы в дальнем углу огромного пространства открылась дверь в светлую комнату.
Клинок дрогнул.
Из дзампакто Шинджи вырвался поток голубого пламени — чистого, как само небо. Пламя поднялось вверх, охватило Масато, не обжигая — растворяя в свете. Он поднял голову.
Дыхание стало ровным.
Клинок в его руке исчез. Меч расплавился в свет, растёкся по лезвию, изменил форму:
Лезвие стало тоньше, прозрачнее, будто соткано из голубого пламени; по эфесу пробежали алые нити реяцу.
Вместо привычной катаны у него в руках была длинная, чуть толще обычного размера, рапира. Рапира была сделана из голубого пламени, с лёгким оттенком желтоватого. Он поднял рапиру вверх.
Спустя секунду Шинджи окутала фигура феникса, гигантского, переливающегося, расправившего крылья. Спустя несколько секунд, фигура взорвалась и превратилась в Шинджи, который теперь напоминал наполовину феникса: на его спине появились огненные крылья, а ноги превратились в когтистые лапы феникса.
Сталь потянулась светом — медленно, лениво, как ветерок, скользящий вдоль поверхности воды.
Больше не было никаких вспышек, никаких ярких лучей.
Только мягкое ровное сияние, похожее на свет лампы над больничной койкой в глубокой ночи.
Шикай.
Сила Хоко никогда не стремилась казаться.
Она просто была рядом.
Когда клинок активировался полностью, свет голубого пламени от него пролился по полу тонкой прозрачной волной.
Пламя коснулось круга Хиори, окутало её тело — и её дыхание стало на мгновение ровнее.
Коснулось печати Кенсея — и он перестал дергаться хотя бы секунд на пять.
Окропило Маширо — та перестала кусать воздух.
Шинджи…
Шинджи поднял голову — медленно, с усилием.
И впервые за всё время — в его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание.
— Ма…са… то…?
Голосом, который звучал будто через слой стекла.
У Масато перехватило горло.
— Держись, капитан. Ещё чуть-чуть. Не уходи от нас.
Шинджи снова дёрнулся, маска расползлась дальше, но он… слушал.
Хотя бы слушал.
Голубое пламя Хоко не ломало пустую часть души.
Он удерживал шинигами-часть, не давая ей быть вытесненной.
Он создавал пространство, где душа могла дышать.
Урахара наблюдал неподвижно, но в его глазах мелькала редкая — почти болезненная — благодарность.
— Он стабилизирует их, — пробормотал он. — На время. Очень короткое… но время.
Йоруичи стояла рядом, почти касаясь локтем.
— Нам хватит?
Урахара поднялся.
И ровным голосом произнёс:
— Хватит, чтобы перенести их.
— Куда? — спросил Масато, не отрывая взгляда от сияющего круга.
Урахара замолчал только на секунду.
Потом ответил:
— В мир живых.
Йоруичи подняла голову.
Масато резко обернулся.
Тессай крепче сжал посох.
Восьмеро вайзардов — в пределах слышимости или чувствования — начали хрипеть синхронно, словно их души услышали это слово.
Урахара продолжил:
— Здесь их убьют. Или они сами разрушат себя.
Он посмотрел на поднимающийся пепел.
— Нам нужен мир, где нет ограничений Готей 13.
Где мы сможем работать… скрытно.
Где они… смогут выжить.
Йоруичи тихо вздохнула.
Масато медленно кивнул.