Его дыхание было ровным, коротким, экономным.
Пыль сыпалась с потолка мелкими искрами, как будто кто-то сверху стряхивал старую известь.
Через несколько метров лаз открылся в небольшой чердачный переход — узкий, низкий, но достаточно длинный, чтобы в нём могла спрятаться целая смена дозорных, если бы они знали о нём.
Запах здесь был особенный:
старые доски, рабочий клей, сухая трава, оставшаяся от давно забытых ремонтных работ.
Воздух был сухим, лёгким, будто напоминал о том, что это пространство почти никогда не использовали люди.
Масато выпрямился, насколько позволяла высота, и шагнул вперёд.
Доски тихо пружинили под стопами, но не скрипели.
Он точно знал, куда ставить ноги, чтобы звук был как можно меньше — там, где древесина была толще, темнее, плотнее.
Через несколько минут переход упёрся в ещё одну щель — на этот раз выходящую уже на крышу.
Старая задвижка была покрыта пылью, но не заржавела.
Он приподнял её медленно, как будто открывал глаза больному, чтобы не потревожить его сон.
Свежий ночной воздух ворвался внутрь, тронув кожу прохладой.
И Масато выбрался наружу.
Ночной Сейрейтей раскинулся перед ним, как огромная сеть светлых и тёмных линий.
Крыши были разного цвета — серые, выбеленные луной, слабые голубые блики у водостоков.
Каменные стены ниже отсвечивали мягким холодным светом отражённой лунной дорожки.
Защитные фонари вдоль улиц горели ровно — маленькие янтарные точки, которые мерцали в глубине кварталов, создавая иллюзию спокойного города.
Но Масато чувствовал — воздух здесь был тревожным.
Слишком лёгким, слишком звенящим, словно над ним кто-то натянул тонкую струну.
Где-то вдалеке раздавались глухие гонги — их звук не доходил до крыш, был еле слышен, но ритм выдавал тревогу.
Дежурные патрули сменяли друг друга в два раза чаще.
Доносились шаги, но они были далеко — на земле, а не здесь, наверху.
Масато встал на край крыши.
Ноги стояли на поверхности мягко, как будто он был частью этого здания.
Он посмотрел влево — широкая, вытянутая крыша соединяла складские постройки 10-го отряда и небольшие жилые помещения рядовых.
Вправо — длинный защитный проход 2-го отряда, где всегда были патрули.
А прямо перед ним — тянулся путь к восточной стороне Сейрейтей, туда, где находился 4 отряд.
Он переместил центр тяжести на переднюю часть ступней.
И шагнул.
Он не прыгал как Йоруичи— он скользил.
От крыши к крыше.
Тень переходила вместе с ним, словно повторяя каждый жест.
Когда ноги касались поверхности, он использовал ровно столько силы, сколько нужно, чтобы не скрипнула черепица.
Каждый новый прыжок — короткий, едва заметный.
Он не создавал дуги в воздухе, не оставлял силуэт на фоне луны.
Он избегал света так, будто знал, как он падает ещё до того, как светильник отдаст своё тепло.
Сейрейтей ночью был совсем другим.
Дома становились выше, чем днём — тени делали их массивнее.
Узкие переулки казались бездонными.
Каждый изгиб крыши был похож на волны, застывшие во времени.
Он ощущал каждый порыв ветра.
Будто город дышал под ним.
Иногда он задерживал движение — когда далеко внизу проходила смена стражников.
Они шли с факелами, их свет ослеплял собственные глаза, и никто из них не поднимал головы вверх.
Патрули шли уверенно — но следов, которые мог бы заметить кто-нибудь внимательный, Масато не оставлял вовсе.
Он был частью ночи.
Через некоторое время крыши стали ниже.
Отрядные кварталы отличались от центральных:
всё было аккуратнее, ровнее.
Крыши — чистые, гладкие, выметенные.
На подоконниках — свёрнутые полотна, оставленные сушиться.
Тонкие бумажные фонари под ветром тихо шевелились, словно вздыхали.
Когда он оказался рядом с территорией Четвёртого отряда, воздух поменялся.
Здесь пахло лечебными травами, водой, рисовой бумагой, чистыми бинтами.
Окна были закрыты, но внутри зданий ощущалась жизнь — больные, дежурный персонал, тихие шаги.
Это был дом.
Его дом.
Он спрыгнул на низкую каменную стену, которая отделяла внутренний двор от крыши административного корпуса.
Падение было почти неслышным: мягкое приземление на носки, балансировка руками.