Он сглотнул, слогая в голове готовые ответы, собирая из них самый безобидный кусок правды.
— Я… встретил её случайно. Она сказала, что идёт по делам, и попросила помощи. Я лишь… сопроводил. Ничего больше. — Его голос был ровен, но в нём звучала полоса усталости: у него не получилось заставить в этот ровный голос влезть привычную ироничную интонацию.
Унохана опустила на него взгляд. Её зрачки сузились: в них мелькнуло не столько недоверие, сколько расчёт. Она оценила не только факты, но всё: как он дернулся, сколько пота на лобной дуге, куда смотрит его правый глаз, как притупился тон его юмора. Мелочи. Сумма мелочей показывала больше, чем любая откровенная ложь.
— Сопроводил, — повторила она, мягко. — Сопровождал… Куда конкретно? — Имеющихся у неё слов «сопроводил» и «куда» было достаточно, чтобы давление усилить: на его сердце, на правду, на память.
Масато искал, как можно вытащить из головы нейтральную правду и подать её как щит. Он знал, что слова «Я помог вытащить их» — разорвёт всё: и его покровительство, и тайну Урахары. Но молчание в её присутствии вкусно горчило: оно могло показаться подтверждением.
Он решил поступить так, как делал тысячу раз до этого: дать частичную правду, чтоб не выдать сути.
— Я помог подготовить лекарство, — сказал он. — У нас были доноры по реяцу, которые… помогали задержать процесс. Я был нужен для стабилизации. Я не в курсе деталей побега. Не знаю, кто и как ушёл.
Унохана на мгновение закрыла глаза. В её дыхании будто прошла задержка: она мерила вес сказанного.
— Ты не в курсе, — прошептала она. — А в кармане твоего хаори я нашла пыль. Не та, что в лаборатории — какая-то иная. Твоя фраза о «подготовке лекарства» не объясняет её.
Масато чувствовал, что решение принимается сейчас: либо он начнёт рубить правду в клочки и отдаст их по кусочку, либо попадает под нож методичного расследования Уноханы. Он попытался сыграть на уважении:
— Я был там, — признал он негромко. — Но я не брал участия в… побеге. Моя задача — помочь тем, кто ещё держится. Я остался, чтобы прикрыть следы, чтобы никто не догадался, куда их увели.
Унохана рассмеялась — тихо, без веселья. Смех был коротким, похожим на потрескивание сухой древесины.
— «Прикрыть следы», — повторила она, и в её голосе слышался не сарказм, а интерес: что за прагматик сидит рядом с ней. — Ты говоришь о прикрытии, а твоя рука пахнет беглой кошки и запыльённые крыши. Твои глаза не говорили того, что ты говорил, Масато. Они говорят мне то, что ты хочешь спрятать.
Ещё одна пауза. Он видел, как в уголке её рта играют тени. Она не спешила ни с обвинением, ни с прощением. Её стиль — медленный, почти хирургический.
— Ты помог им уйти, — сказала она в итоге. — И остался. Правильно?
Масато почувствовал, как весь мир сжал его в кулак. Он мог назвать это предательством, мог сказать «моральный выбор», мог использовать любую красивую фразу, чтобы обрамить свои действия. Но перед Уноханой красивые фразы были пустыми бинтами. Она требовала фактов.
— Я остался, — ответил он прямо. — Чтобы стереть следы, чтобы никто не понял, куда они ушли. Чтобы их шансы на жизнь были выше. Я не рассчитывал, что это получится без крови.
Она приблизилась ещё чуть-чуть. Её лицо было в нескольких сантиметрах от его, и он мог различать мельчайшие детали: тонкие капилляры в уголках глаз; лёгкий рубчик от старого шрама, едва заметный на шее; пятно от краски на подоле халата — возможно, от тех инструментов, что она сама использовала в молодости.
— И что ты предлагаешь теперь? — спросила она, тихо, почти как просьбу.
— Я… не знаю, — выдохнул Масато.
Эти три слова вышли из него слишком быстро, будто сами сорвались, ещё до того, как успели пройти через фильтр осторожности. Он почти услышал, как они отдались в комнате глухим эхом, смешиваясь с запахом тёплого воздуха и влажной древесины.
Её рука, всё ещё лежащая на его груди, не убралась.
Но и не прижимала сильнее.
Унохана медленно подняла взгляд на его лицо — чуть выше, чуть глубже, словно изучала не глаза, а то, что скрыто под ними. В тусклом свете её зрачки едва заметно расширились, будто она прислушивалась не к словам, а к самому оттенку его тишины.
— Не знаешь… — повторила она почти шёпотом.